Министр о чем-то тихо поговорил с маршалом.
Он говорит с ней, как с больной.
А он праздновал свое возвращение и любовь, удивлялся, что нужно привыкать к множеству малых, забытых вещей: переходить улицу в положенных местах, стоять в очереди за хлебом, чистить зубы по утрам. Оказалось, это разные вещи — жить по приказу и жить, самому планируя день и руководя своими желаниями.
Людмила готовилась к госам. Потом сдавала их. Дом, Ирочка, часть Людкиной работы в клинике как-та сами собой перешли к Ольге. И когда в один прекрасный день все закончилось — вокруг Ольги словно тишина наступила, и она поняла, что устала смертельно.
— Да, профессор. Но то, что сказали вы, имеет отношение только к одному магнитному полю — к магнитному полю учителя. Все, видимо, зависит от учителя. Но я убеждена, что наступает момент, когда отношение «учитель — ученик» или исчезает, или должно перерасти в более высокую и более совершенную форму — «соратник — соратник». А?
— Ну, — сказал скрипуче командующий. — Полетал, полковник? — Ни слова о вчерашнем, ни намека, только тяжесть во взоре да резкость в движениях выдавали его отношение к тому, что произошло.
— Хорошо. Мы пройдемся там. — Впрочем, в присутствии капитана он позвонил командующему и попросил подтвердить приказ.
«Мессеры» проскочили вперед. Волков увидел их спины — словно рыбьи, с плавниками спины.
Огромная река на перекрестке двух воздушных дорог Декабрева не замерзла. Ее рукава и бесчисленные заливы простирались до самого горизонта в белых от снега берегах и между заснеженными холмами. По мере того как они, эти рукава и заливы, подходили под крыло лайнера, их ослепительный блеск менялся, вода становилась черной. И даже отсюда, с высоты трех тысяч метров — лайнер уже подгребал себя своими винтами к аэродрому — ощущались и глубина ее, и холод. А потом Декабрев увидел и город, знакомый уже ему и так и не ставший интересным, всего лишь поворотный пункт в его судьбе, словно столбик на огромном пути. Когда он летел с Севера, то с этого города начинался его путь по прямой, когда возвращался, то отсюда до следующего аэродрома на Севере предстоял какой-то странный промежуток, точно привал в пути.
Продолжая лететь по прямой, чтобы своим поворотом не сбить с боевого курса командиров других машин, он жадно вглядывался вниз. И он увидел вспышки взрывов и пожары. Это было похоже на то, как бывает, если высыпать порох на горящую сковородку, — и ни звука оттуда. Он мысленно дорисовывал себе эти звуки — и грохот взрывов, и треск огня, и вой сирен. Он представлял себе, как мечутся у орудий гитлеровские зенитчики.
Потом он напился — так же как и из ручья на косе — пригоршней, и вода, ему показалось, отдавала брусникой. Когда он вернулся, машины были загружены. Толич, сидя в кабине, гонял мотор на разных режимах.
Еще не смеркалось. Здесь, на открытой косе, было даже светлее, чем на шоссе. И он пошел по серому песку вдоль гребня из водорослей и ракушек, и море, простиравшееся до самого горизонта, было тоже серым, только чуть-чуть темнее, чем песок, и спокойным.
— А вы, майор, — повторив его интонацию, отрезал Нортов, — острить…
— Есть, далеко только. Да он, наверное, про меня и забыл, — сказала Ольга.
Американец издали следил за ними. Волков подозвал его кивком головы. Майор подошел, не убирая рук из-за спины, неспешной, но четкой походкой. И так как был без головного убора, лишь чуть слышно прищелкнул каблуками и склонил в легком поклоне голову.
В клубах пара, дыма и пены Ил плюхнулся в воду.
Это спросил Волков, наклоняя к Поплавскому лицо.
Постепенно он начал слышать и еще что-то такое — какое-то движение. Сбоку от себя, но не там, куда ходил собирать гребешки, а в противоположной стороне — там, где коса заворачивала в море.
— Вы недавно из академии, капитан?
В 1955 году, когда она приехала, ей было семнадцать лет, и она ничего не умела делать. Брата она не нашла. О нем просто никто ничего не знал. Те, кто мог бы что-то сказать ей, исчезли, как дым, — кто на пенсию, кто в места еще более отдаленные, но никого из них она не застала. А новые еще не вошли в курс дела. Приехала бы она чуть позже — на год, полтора, может быть, было бы иначе. И потом, здесь все до единого заняты работой — в геологических партиях, в АТК, на промывке, в управлениях. Здесь не было частных домов, чтобы приклонить там голову. Да она и не умела ни просить для себя, ни искать, ни настаивать. И она уже двое суток, благо были белые ночи, ходила по городу, у которого не было окраин и который обрывался у океана и начинался прямо в тундре. Дремала в сквере, засунув руки в рукава осеннего пальтишка.
Туман рассеивался, вернее, уходил «вынос», из-за которых страдают все посадочные площадки на высоких широтах вдоль океана. Ясное небо, ни облачка. И вдруг вползает на летное поле по распадку язык тумана. Потом он так же неожиданно исчезнет — и, кроме мокрых стекол, влажного бетона да горьковато-соленого привкуса на губах, от него не остается никаких следов.
