Когда, по его расчетам, гребешки должны были свариться, он снял ведро с огня разводным ключом за дужку и отнес его к морю, чтобы еда чуть-чуть остыла. Потом он вернулся к костру и стал есть, помогая себе ножом. И вдруг он услышал, скорее сначала почувствовал, а потом услышал, что море замерло. Он понял: кончился прилив. Жевать в такой необыкновенной тишине было невозможно. Было так тихо, что он даже слышал присутствие машины своей, которая стояла метрах в двадцати от костра во тьме, погрузив черные покрышки в холодный песок.
…Командир машины принес бланк с радиограммой. Радиограмма вернула Волкова в настоящее. Он с неохотой оторвался от своих воспоминаний и прочитал:
— Ты знаешь, девочка, меня отзывают в Москву?
Холодный сырой ветер тянул от океана. В нем гасли звуки и звезды, и аэродром казался погруженным на дно огромного водоема. Их было четверо, близких теперь друг другу людей. И они готовились к ночевке.
— Давай, командир, пора! — сказал штурман.
За несколько дней до начала учебного года Иван Семенович взял с собой Кулика на нефтебазу, это в семидесяти километрах по хорошей окольной дороге — редкой тогда в этих местах. Улучшенное шоссе, то есть грейдерная трасса, покрытая щебенкой, с отчетливыми кюветами по краям. Если ехать старой военной дорогой через тайгу, до нефтебазы было сорок километров, но дорога была испорчена тракторами и танками. Да и времени впереди много, и не хотелось, видимо, Ивану Семеновичу трястись по корневищам просеки.
«Господи, — подумала Мария Сергеевна. — Ну зачем он мне говорит об этом! Зачем!..»
— Здравствуйте, генерал… Вот мы с вами и встретились. Я хотел полюбопытствовать, как вы оцениваете нашу машину?
Барышев пришел к такому выводу неожиданно — он случайно увидел лицо Нортова, когда тот занимал место в кабине перехватчика, фонарь еще не был закрыт. Он откинул голову и остановившимися глазами смотрел куда-то в пространство перед собой. В это мгновение Нортов был не здесь — он был там, в ночном небе над океаном. Сердце у Барышева дрогнуло. Он оглянулся, отыскивая Чаркесса, и, отыскав, понял, что и Чаркесс думает только об этом. И Барышев с горьким удивлением поймал себя на том, что завидует их слабости.
— Тебя никто не торопит. Сколько угодно… Я передам Артемьеву. Но сейчас ты не уходи сразу. Я должен представить тебя маршалу.
— Нет, — сказала она страстно. — Нет. Слышишь, никогда!
— Коньяк? У меня есть деньги. Это мой недостаток — у меня всегда есть деньги. Правда, скучно быть с художником, у которого есть деньги?
Курашев молчал, а перед мысленным взором Барышева возникло вдруг его лицо, и плотно сжатые губы, и острые с желтыми зернышками возле черных зрачков глаза. Он почему-то представлял его себе сейчас без шлема, со спадающей на лоб прядью волос.
— Все — это все. Это — здесь. — Нелька пальцем дотронулась до того места, где должно быть сердце. — Но я могу иначе успокоить тебя, старина: еще никому не удавалось найти и рассказать это все. А мне-то и тем более. У любого художника абсолютная цель — это самое «все», Оленька.
Ассоциировалось это слово с колонией, с захватнической политикой англичан в Индии, известной Волкову почти с детства, с плантациями и пробковыми шлемами. Но американец не был похож на плантатора из книг Жюля Верна, загореть же можно было и в Германии, можно и родиться с такой смуглой кожей. И Волков сказал ему растроганно и признательно:
Бывало так, что Север не принимал. И здесь, мотаясь по перенаселенным залам, он гадал, что там, дома, пурга или туман. А может, шторм принес с побережья неповторимые, невозможные более нигде сумерки из плотной белесой, зеленоватой и соленой мглы, которой можно, хотя и трудно, дышать и которую можно пить — столько в ней влаги, поднятой где-то в далеком углу океана штормом. А может быть, просто зашились «северяне» на своей тесноватой по нынешним временам полосе. Или, может быть, пошли один за другим краснохвостые Илы полярной авиации, чтобы успеть проскочить в открывшееся ненадолго и в еще более северном небе окно.
— Да, товарищ полковник, — тихо ответил Барышев.
— Тогда жди на развилке.
— Но вы же, профессор, так много сделали уже и так много делаете сейчас… — нерешительно проговорила Мария Сергеевна. Она не могла не сказать ему этого. Да, в сущности, так оно и было на самом деле. И об этом знали все, и знали давно.
Но дома он застал бабушку. Мать и Светлана угощали ее чаем в большой комнате. За тем самым столом, где мама принимала его с женой и дочерью.
Он ударил, этот ранний снег. Он пошел, повалил, исчезая на тротуарах и на мостовой. Он таял даже на чугунных плечах поэта, и талая вода струйками стекала по чугунной его крылатке. Только в чугунных кудрях его он оставался блестками седины. Пушкин казался живым. Ощущение этого было так явственно, что у Светланы как-то тревожно и томительно билось сердце. Точно оно было нездорово. Биение его она слышала в себе: оно было долгим — таким, что даже замирало дыхание.
