Специалистом оказался молоденький веснушчатый паренек, почти мальчишка, наверное, еще ни разу не брившийся, и нос у него был еще по-детски припухший, и рот был детский еще. И принимая во внимание все, что узнал сегодня об этой «тяжелой бригаде», весь предыдущий разговор Гнибеды с Толичем, Кулик никак не мог предположить, что мальчишка — его звали Андрей — тоже водитель из этой бригады и водит новенький ЗИЛ-стотридцатый с прицепом.
— Вы не в курсе дела, голубчик. Моего совета никто не спрашивал, но тем не менее я полагаю, что теперь, коль скоро все это произошло, вы обязаны знать, в какую семью вас… — Она поправилась торопливо, чтобы он не успел понять недосказанное. — В какую семью вы вошли. Наши предки по мужской линии имели заслуги перед революцией. Перед войной мы жили во Львове. Нынешнее наше жилище временное, меня заверили недавно… Я полагаю, что вам надлежит занять подобающее место в жизни. Пойдете учиться. Лучше всего в Институт международных отношений.
Кулик ничего не мог сделать другого. Он медленно взял со стола бутылку с пивом — именно с пивом, а не с коньяком, потому что темная бутылка показалась ему тяжелее. Взял бутылку так, что ребристая пробка пришлась как раз посередине ладони, где была еще старая ссадина, и, оберегая руку, ахнул парня бутылкой по голове. Парень еще не упал, а кровь из-под черного обреза его коротких волос уже хлынула на его белый и влажный от пота лоб. Сама бутылка вырвалась у Кулика из ладони, рассадив ее наискось, и упала почти возле самого помоста для оркестра.
— Ну-ка, Ирка, посмотри, не спит Светлана?
Не отвечая, Людка отняла одну руку от мокрого яйца, взяла с краешка стола серо-синенькую книжицу и протянула Ольге.
— Хорошо… Не покажу.
Пилоты на чужой машине и Барышев в перехватчике оказывались в равном положении — не знали аэродрома. Барышев никогда там не был и только краем уха слышал о его существовании. А садиться ему предстояло первым, показывая полосу летчикам в транспортнике наглядно. Ни перелета, ни недолета он не имел права допустить.
— Нет. Два раза нет, — сказала Ольга. — Во-первых, не скучно, во-вторых, мне пить нельзя. Я сегодня дежурю в ночь.
На большой земле, куда перевели его полк, Волков попросился в штурмовую авиацию.
— Я не его брать приехал, я приехал работать, — сказал Кулик. И перехватил быстрый взгляд Толича.
— Я не знаю.
Словно после долгой разлуки, встретились Волковы. И глядя в милое, родное лицо жены, открытое ему до самой последней черточки, слушая, как взволнованно она рассказывает о предстоящей операции на «сухом сердце» (она это называла — при «гипотермии»), Волков поймал себя на том, что мало того, что ему интересно слушать это, но что он слушает и воспринимает это серьезно. Ему, в сущности очень здоровому человеку, свойственно было слегка высокомерное или чуть насмешливое отношение к медицине. Только, пожалуй, в молодости, ну не то чтобы в молодости, а скорее в зрелости, когда болели девочки, он был посерьезнее, а потом все снова вошло в прежнюю колею.
На лесосклад под погрузку он подал машину уже мокрый и разбитый. И он с тоской подумал, что из шестисот восьмидесяти километров пройдено всего лишь пятьдесят. И все только еще начинается.
— Не понимаю, — бледнея, проговорила Мария Сергеевна. — Я… Я не собираюсь…
И теперь он понял, что Мария так же обдумывает и «проигрывает» мысленно всю операцию, как это делают и у них в авиации.
Может быть, то, что он по сравнению с другими строевыми летчиками поднимался в воздух реже, ослабило его опыт, может быть, сказалось ощущение близкой и окончательной победы, или просто увлечение боем не дало ему вовремя увидеть опасность, по «фокке-вульфы» перехватили их в самый уязвимый момент, когда штурмовики, не прикрытые своими истребителями, выходили из последнего захода. Еще бы несколько мгновений, и штурмовики встали бы в круг, в знаменитую «вертушку» — закружились бы один за другим и, прикрывая друг друга огнем бортового оружия, стали бы смещаться в сторону своих войск. И этих нескольких мгновений, не хвативших полку Волкова, чтобы обрести силу, хватило немецким летчикам, чтобы свалить еще одного — у самой земли — и разрушить кабину стрелка у второго, изорвать ему плоскости так, что дыры в них были заметны издали. «Вертушку» замкнули все-таки ценой этих двух машин. И первый же немец, который нарвался на Волкова, получил свое — брызнула осколками кабина. Весь залп волковского Ила угодил ему в самую середину.
— Отец-то ведь… Переводят его…
Он говорил ровно, чуть более громко, чем было нужно говорить сейчас, упрямо, точно втолковывал Барышеву что-то свое, чего тот еще не знал или цену чему еще не усвоил. И Барышев не перебивал его.
— Я понимаю это, — машинально сказал Волков. — Вы с Ольгой одинаковы…
Солнце просвечивало медленные гребни волн внизу. Они полыхали серым пронзительным пламенем, подолгу неся это пламя к темно-красным, местами черным скалам. И воздух был пропитан грохотом и влагой.
