Так и остался трактор на полпути к стройке. Остыл живой запах масла и солярки — истек к знойному небу, ушел в землю. И возник запах иной — тревожный всякому, кто пустил в сердце свое технику. Запах мертвой машины. Поснимали с него все, что было можно: радиатор, приборы, сектор газа. Магнето унесли, трубки и трубочки, отодрали вентилятор. Обнажилось его естество — словно горячий степной ветер сжигал постепенно плоть, покрывая пылью и песком рабочие поверхности. Мальчишки бегали в степь к нему играть. Сначала ЧТЗ сходил у них за «тридцатьчетверку», подбитую в бою и осажденную немецкой пехотой. Сашка это стерпел — только молчал, темнея лицом, следил, как возится там пацанва. Но когда они вообразили, что это «королевский тигр» T-VI, принялись бросать в него бутылки с водой, с карбидом, когда ударили в ЧТЗ сухими комьями земли, которые, разбиваясь о тусклый черный металл, о блестящие натруженные траки, взметывали облачка седой пыли, словно это были подлинные попадания подкалиберных снарядов, Сашка не выдержал. Он дал им жару — по-взрослому всыпал двоим, а остальных гнал до самого поселка. И с тех пор к трактору не подходил. И не мог играть с мертвой машиной. Только по ночам снилось, что восстанавливают ЧТЗ. Сам себе снился за работой. И спросил отца нарочито небрежно:
— Рожденный ползать, Нортов… Я глядел на вас с земли, и вчера даже помогал вам одеться.
Светлана в другой комнате не слышала ее, хотя теща говорила четко, но ей не удалось скрыть от него, что она все же старается говорить так, чтобы Светлана не слыхала оттуда ее слов.
Нет, конечно же, комбата здесь не было. Да и Москва уже перехлестнула свои окраины, и ничего не осталось здесь от прежней сортировочной. Даже платформы и пакгаузы и те перестроены. Одно осталось незыблемым — работа. Она не прекращалась и ночью. И в общий гул огромного города составной частью его вливался гул Сортировки. И зарево огней в багровых клубах пыли полыхало над нею, и видно все было, словно белой ночью, какие царят в это время на Севере и в Ленинграде, — зарево, которое он хорошо знал. И еще нашел Декабрев скверик, в котором он когда-то сидел с летчиком-штурмовиком. Скверик тоже стал частью большого сада посередине огромной асфальтированной площадки со стоянками такси по краям, с автобусными — пустыми в это время — остановками.
Волков смотрел на эту процессию, стиснув челюсти и щурясь, и в ушах у него звучало и потом много лет продолжало звучать: «Сто сорок семь, сто сорок восемь, сто сорок девять…»
Это радировал маршал. Волков точно его голос услышал — глуховатый, с хрипотцой, негромкий. И ему захотелось ответить старику так же голосом, чтобы он видел его лицо.
Барышев спросил:
И вдруг Поплавский проговорил совсем по-домашнему, точно слова подобрал:
Все-таки Полина заставила ее сесть за стол. И пока она пила кофе с булочками, Полина сидела напротив, любуясь ею и гордясь.
Пиво и коньяк принесли сразу. Бутылки были еще не открыты. И тут ребята за соседним столом заговорили громче — коньяк их разогрел, и говорили они о таком, что возможно в курилке или в прорабской среди мужиков, но не здесь. Но ребята ему нравились. И несколько мгновений он колебался, но затем увидел: Аська тоже слышит, и ей стыдно.
— Подгони-ка аппарат к воротам. — А сам ушел в контору.
Гимнастерку с него сняли, сапоги и носки тоже, а брюки — нет. Постеснялась жена — и дочку ему уже родила, а наготы своей и его, близости стеснялась. Да и он застеснялся тоже, как только дымка сна растворилась в глазах его, и он увидел, теперь уже окончательно — четко и реально — ее лицо. Застеснялся. Сел, стискивая ворот бязевой рубахи — грязная рубаха была и с тесемками вместо пуговиц, и вдруг что-то внутри, под самым горлом рухнуло, оборвалось, увидел близко-близко бледный, горький рот с дорожками от слез возле уголков и безотчетно прижал к себе эту женщину, ощутив на мгновение под своей ладонью узкую нежную спину, пуговку на лифчике. И прямо в душу хлынул ему уже полузабытый томительный запах… И потом, ночь за ночью, он не мог спать. Тогда Москва не шумела так, как шумит сейчас. Вот он уже за тысячи километров от нее, а все еще кажется, что слышит ее напряженный и какой-то широкий гул — шутка ли, сотни тысяч машин, станков, метро, миллионы людей — живут, дышат, ходят, ворочаются в постелях, любят…
Арефьев сделал выбор и вдруг поймал себя на том, что может думать о Меньшенине ясно и тепло. Что же в нем, в Меньшенине? Огромный ум и колоссальный опыт? Это есть и у самого Арефьева. Знания? Они есть и у него. Тут что-то другое. Какое-то магнитное поле вокруг этого человека, в нем невозможно устоять и не поддаться…
Операционная сестра стерильными уже руками завязывала на Марии Сергеевне сзади халат. И в это мгновение Мария Сергеевна поймала взгляд своего ассистента. Он показывал ей глазами на окно. Она посмотрела туда и увидела посередине небольшой площадки перед клиникой мужа и машину поодаль. Она приблизилась к окну с поднятыми до уровня лица руками в перчатках. Волков смотрел сюда, на окна, но она не могла понять, видит ли он ее.
