И вот пришел день, когда Барышев впервые взлетел самостоятельно. Кабина нового истребителя стала домом — здесь все уже сделалось удобным и привычным. Глаза автоматически следили за группами приборов, не отыскивая их, не натыкаясь на иные, не нужные в данное мгновение индикаторы. Послушно и мощно набирала обороты турбина. В первый раз он переводил красный рычажок управления двигателем осторожней, чем, может быть, следовало. И удивился, с какой охотой двигатель принимает обороты — двигатель реагировал немедленно. И могучее тело истребителя приседало на переднее колесо, от сдерживаемой тормозами мощи. И Барышев, точно перед прыжком в воду, придерживал себя, придерживал дыхание — это происходило с ним невольно. И — пошел! И тоже с непривычной еще быстротой нарастала скорость разбега. ВПП превратилась в серую реку, хлещущую вниз, под шасси. Истребитель оторвался легко и легко полез вверх. Он мог взбираться, вероятно, еще круче, но Барышев сдерживал его и сдерживал себя, медленно, метр за метром набирая высоту. А потом ввел истребитель в осторожный вираж…
И Волков, отдаваясь непостижимой власти высоты и полета, подумал, устало закрыв глаза, что хорошо бы всякий раз, когда одолеет суета, сумятица и тревога, уходить в такой вот полет навстречу дню на много часов, чтобы почувствовать, как внизу медленно-медленно вращается земля. И как она прекрасна!
— Вот и все. А остального я не знаю…
Как-то накануне Нового года Светлана, придя из университета, застала в своей комнате мать. Стояла непостижимая московская погода — +1° или, как говорили девчонки, плюс ноль — если днем, и минус ноль — ночью. Весной пахло, и почки, обманутые этим теплом, готовы были выстрелить зеленым пламенем, и ветви подмосковных берез оттаяли, задышали. В этот же день случилось два важных события — утром пришло большое письмо от Барышева, днем падал снег. А после третьей пары вся группа уехала на электричке в Переделкино — дышать. Никто так и не переодевался, никто не брал лыж, да и невозможно было бы ходить на них по снегу сейчас, не спасала никакая мазь, целые сугробы прилипали к полозьям. И странно, что каждой зимой было так, но всякий раз оттепель приходила неожиданно. И не только лес и деревья в сумеречных исхоженных московских скверах бывали обмануты непрочным теплом, но и люди. И была в этой неожиданности какая-то томительная прелесть. Словно особая тишина опускалась на землю, на душу, наполняла все существо и ощущалось, как медленными горячими толчками течет по жилам кровь, как шелестит под ногами снег, как пахнет земля, — такие дни продляли жизнь. А может быть, именно оттого, что пришло это странное, как всегда неожиданно откровенное, письмо от ее летчика — Светлана была переполнена таким ощущением полноты и тихой радости.
— Денег у меня нет, — сказал Гнибеда.
И все-таки комбата похоронили не здесь, а на Ваганьково. Хоронили его с почетным караулом, с трехкратным залпом из новеньких «эскаэсов». и на мраморную плиту над ним похоронных дел каменщики нанесли под надзором фронтовиков силуэт ордена Отечественной войны и слово «Комбат» вписали в привычный надгробный текст, потому что не было, оказывается, у комбата семьи — все погибли, а сам он оказался здесь после госпиталя.
Никогда она не говорила так долго. Да и вообще они еще не говорили на эту тему. Говоря, она раскраснелась. Глаза ее пылали. Она отошла к окошку и стояла там, спиною к мужу, в строгом английском костюме, твердо охватив себя за локти. А ему было видно ее лицо, потому что рядом было зеркало.
— Почему же это — нельзя? Я съезжу и вернусь…
И когда Кулик двинулся к двери его маленького кабинетика-каморки, где все стены были увешаны техническими плакатами, таблицами, дорожными знаками, где стены над рядами стульев на уровне головы и плеч людей, когда они садятся здесь, были засалены до черноты, Гнибеда остановил его.
Барышев, свободный от этого, понял их состояние. Обращаясь к рыжему Чаркессу, он сказал:
На пятнадцатой минуте левый двигатель начал дымить. Он все чаще выплескивал из патрубков пламя. На одном правом идти долго нельзя, потом и он заклинится.
— Но и не торопись?..
Окончательно принимал его уже новый командир полка — майор Курашев. Он полетел с ним во второй кабине ночью. Наконец грянули «сложные». Небо на всем протяжении и, казалось, на всю его немереную глубину забили облака. Они были темными и шевелились, ворочались, словно живые, — с земли угадывалось их это сырое мятежное движение.
