Решение принято. Его опять потянуло в родные приморские места, нигде в другом месте ни жить, ни работать он не сможет. Поплавский долго ждал на площади перед зданием управления ГВФ, когда вернется начальник. Поплавский встречался прежде с этим человеком. Да и обеспечение безопасности полетов требовало его встреч с тем человеком, которого теперь ждал Поплавский, сидя на каменной, невесть как попавшей сюда скамейке. Местное гэвээфовское начальство было робким и нерешительным, и приходилось говорить с главным. Тот носил на рукаве синей бостоновой тужурки высокую елочку золотых шевронов. Поплавский боялся, что не узнает начальника в лицо. Но он узнал его сразу, как только светлая «Волга» подкатила к входу в управление и из нее вылез рослый и тучный человек. Да и по широким нашивкам штатского генерала на рукавах форменной тужурки можно было догадаться — хозяин прибыл. Он сам вел машину. Поплавский поднялся со скамьи и медленно пошел ему навстречу.
— Ну что ты, что ты? — только и проговорила она.
— Не беспокойся, отец. Все у меня хорошо. Главное — я вижу цель.
— Петя, позови второго, — сказал он по СПУ — самолетному переговорному устройству.
По сути дела, впервые Светлана оказалась так далеко от дома — без мамы и без бабушки, без теплых булочек с кремом по утрам, без своей светлой и тихой комнаты, без своих книг. И спала на матрасе, набитом сеном, и подушка у нее была крохотная, да и работала она тогда впервые в жизни. А девчонки, возвращаясь из степи, рассказывали друг другу — их в палатке жило четверо — о происшествиях за ночь. И все это было: «Он мне — …А я ему…» Светлана, если просыпалась, Слушала спокойно, улыбаясь и не понимая, что тут интересного. Ну, нравилось ей видеть загорелые сильные юношеские торсы — на работе, на току. Невольно отмечала про себя, как красиво сидит за рулем грузовика староста их курса. Руки у него были красивыми — энергичными и с тонкими, но сильными запястьями. И что из того, что пиджак на ее плечи вечером, когда из степи течет прохлада, накинул он?! Да ничего! Но как-то раз перед рассветом она проснулась оттого, что кто-то назвал ее имя — усталость вечерняя была велика, и сон не получился глубоким. Да и не умела еще она спать там, где много людей. Говорила Верочка:
На самой середине спуска с Кедрового «полетел» кардан, чудом Кулик задержал тяжеленную систему — трайлер с бульдозером и машину у края пропасти. Там, внизу, насколько хватало глаз — тайга с прогалинами, уже зараставшими подлеском: такие же бедолаги пробили эти прогалины телами своих машин и своими собственными. Непривычной и удивительно радостной была тишина, которая проникла в него спустя несколько минут после остановки. Ноги не держали его, руки тряслись.
Через два десятилетия звучала в нем та первая, сумасшедшая, невероятная ночь. Чего только не было потом, но та ночь всегда была с ним. Так они и пришли к ней — по снегу, через всю Москву. Это уже потом бабушка получила отдельную просторную квартиру. А тогда они жили в большой коммунальной квартире — с темным и сырым подъездом, в котором не работал лифт, в котором, ввиду того что шла война, не было света. И сквозь мутные закопченные окна лестничных пролетов попадало обессиленное мерцание зимнего дня. И гулок был подъезд и неуютен, и поднимались они на третий этаж по громадным, изношенным, замусоренным ступеням, время от времени на весь дом цокали подковки его фронтовых сапог. Бабушка была не то в эвакуации, не то в командировке в Сибири. Он тогда ничего не знал о ней — о бабушке.
— То, что на тебе — это и все? — спросил Гнибеда, указывая обкуренным пальцем на свитер, надетый Куликом поверх рубашки.
— Вставлял когда-нибудь?
— Твой ЧТЗ отслужился, Сашка. Все, — ответил ему отец. — Для него двигатель новый нужен, а их уже, брат, не выпускают. Ищи себе коня иного, посовременней.
Во тьме, уже знакомой Кулику сырой тьме новой родины, Толич глухо сказал:
