Они занимали комнату в конце длинного коридора, куда выходило множество дверей, за каждой дверью своя жизнь. И в то же время — одна жизнь у всех. И как-то особенно остро почувствовал он, сержант танковых войск, сколько общей неустроенности было в этой коммунальной квартире. Корзины, детские ванночки, коляски, ведра, чемоданы, белье на веревках, протянутых вдоль и поперек коридора и уходящих куда-то вправо, — наверное, коридор продолжался, и почему-то запах снега. Так живут люди во время кочевий, войн и революций, откладывая на потом все мелкие, ненужные сейчас дела во имя главного. И еще поразила сержанта тишина, словно он шел по зданию, оставленному жителями и войсками. Ни шороха, ни звука — лишь цоканье его собственных подковок, задыхающийся шелест одежды его спутницы. Он ничего не знал о ее семье и о ней самой, но ему казалось, что они давно вместе — так полон он был ощущением близости к ней, к ее запаху, ее доверчивостью. Она сняла пальтишко и оказалась в вязаной, широковатой для нее серой кофточке и в узенькой суконной юбочке. Он тоже снял свою шинель, поискал глазами, куда ее пристроить, не нашел и положил ее — тяжелую, прокаленную морозцем — на валик дивана. Они долго ходили по Москве в тот день. И уже смеркалось — сумерки размыли очертания предметов, и черты ее лица, и без того мягкие и тонкие, совсем словно бы утратили реальность.
— Я очень хочу вам удачи, — добавил он, вставая. Но в дверях он остановился: — Скажите: вам очень не хватает Меньшенина?
Чем-то Светлана обидела своих девчонок. Но в это мгновение ей было не до всяких тонкостей. Она поняла вдруг — и ей сделалось жгуче стыдно, даже дыхание перехватило. А Ирка, не дождавшись ответа, рухнула на свою постель.
Она сказала немного виновато, немного растерянно:
Турбина смолкла, умерли стрелки приборов, но в могучем теле самолета еще жил трепет. Истребитель нехотя привыкал к земле. Барышев чувствовал каждой клеткой, как и его тело обретает покой и усталость.
— Подожди, — глухо сказала она. — Олег снимает не только бюзик…
Удивительное чувство испытала Светлана на аэродроме. Свистели за стеклянно-бетонными стенами огромные сине-белые лайнеры, почти беспрерывно звучал голос диктора. Самолеты взлетали и садились, тысячи людей входили и выходили, отправлялись на посадку и нескончаемыми вереницами тянулись с бетонного поля аэродрома, которому за громадными, с какими-то свинцовыми блестками стеклами не было конца. И они ничего не знали друг о друге и, встретясь на мгновение, расходились, чтобы не встретиться, может быть, никогда. И эта затерянность среди огромного множества людей как-то особенно сблизила ее с отцом. И она все время видела его и следила за ним не только взглядом, а всем своим существом, когда он двигался по огромному залу, когда ходил к газетному киоску. И она знала, что то же самое испытывает и он. Может быть, только здесь, в аэропорту, ни разу ее души не коснулась горечь и грусть, и она не подумала здесь ни разу, почему жизнь устроена так, что они не вместе, что через некоторое, уже очень малое время он улетит, и опять из живого человека — близкого и необходимого, чего прежде она никогда не предполагала, превратится в понятие — отец. Но где-то на самом дне души ее было ощущение, что в этом ее понимании отца немалая доля и Барышева. Это ведь аэродром. Пусть Барышев летает на военных самолетах, но небо уже коснулось ее, она уже к нему причастна. И предчувствие чего-то важного и большого, что должно произойти с нею, волновало ее, заставляло сердце биться медленно и четко.
Все же Волков узнал, что эскадрилья майора ходила на сопровождение бомбардировщиков куда-то на юг Германии, и флаг-радист передал ему, что где-то рядом русские попали в беду. А потом он уже и сам увидел этот неравный бой и приказал атаковать немцев. Об их общем враге, о немцах, гитлеровских летчиках, майор говорил как-то иначе, отлично от того, как говорили о них в Красной Армии. И это было странно для Волкова. Но отнес он это за счет своего непонимания языка.
Он понял это. И тут уже ничего нельзя было поделать.
— Штурман, — сказал Волков, — иди, штурман, сюда. Ты же умеешь. Иди. Садись. И подержи хоть немного… Да, вот так. Легче только. Еще легче. Я буду помогать. Пока, потом я возьму управление.
Волков в тот день сам повел на штурмовку один из своих полков. Задание было серьезным — из штаба фронта с нарочным сообщили, что неподалеку от первой линии немецкой обороны обосновался штаб группировки противника. Офицер для связи — молоденький, запыленный, отчего казался еще более военным, — привез и аэрофотоснимки. Уже расшифрованные, с пометками начальника разведки. И на словах сказал, сняв фуражку и отряхивая верх ее узкой мальчишеской ладонью:
Радист приполз и сказал:
— Милая ты моя! Знаешь, как называется то, что мы обе сейчас ощущаем? Обновление. Может быть, это и есть рождение? А? Когда рождаешься ты — человек, Ольга?
