Утром опять появился замполит. Он сидел на завалинке и прутиком чертил по земле. Было уже зрелое утро, и зрелое солнце ощутимо припекало, хотя утренний холодок еще одолевал это тепло. Он ждал их, не заходя к ним, чтобы не тревожить, потому что вчера был трудный день и вчера они, его пилоты, ходили впервые в жизни туда, где не бывали раньше и где сам он уже никогда не побывает. Ему было и грустно, и тихо на душе. И что-то отдалило их от него. Он понимал это, потому что и сам в душе оставался до сих пор летчиком, хотя кроме как на тренажере и пассажиром на спарке для того чтобы хоть так самоутвердиться, не летал. Но замполит не знал, что с его ребятами, как раз произошло наоборот. Что они, забыв последнее время о его существовании, рады были видеть его. И первым увидел его Нортов. Увидел, поздоровался и сел рядом, чуть улыбнувшись и не скрывая этой своей улыбки. Замполит покосился на него и спросил:
В памяти нескольких выпусков училища полковник остался как человек сдержанный и замкнутый. И, как это ни странно, никто не знал о нем житейских подробностей, хотя обо всех преподавателях и командирах да и о жизни замполита училища знали все. Это уж как водится.
Тут появилась официантка, тоненькая и насмешливо замкнутая, как стюардесса, в такой же синей форме, с птичкой над сердцем, только в фартучке, — совершенно символическом. Два раза за свою жизнь Кулик встречался со стюардессами. И невзлюбил их, связав почему-то их появление в салоне Ту-104 с ограничительной надписью на световом табло: «Но смокинг!» — «Не курить!» И официантка тоже вызвала у него это же чувство. Но он тотчас забыл о ней, заказав, что пришло на ум. Только вот коньяк он решил взять заранее, как только увидел парней за соседним столиком. И пива попросил. Попросил и покраснел, перехватив насмешливый взгляд ее. И тогда повторил: «И пива еще!»
Ночи на перевалах коротки. И то, что Кулик успел передумать за эту ночь — все, что видел, все, что исходил, все лица, какие вспомнились, словно перебирал их пальцами, очень удивило его. Но он еще ни разу в жизни не вспомнил себя с такой добросовестностью и спокойствием. И делал это сейчас сознательно неторопливо.
— Только ты никому этого не показывай.
Кулик заглушил двигатель, погасил огни и сам улегся в кабине, завернувшись в теплую куртку Гнибеды.
Говорили они в крохотной кухоньке, глухими голосами. Светлана со Светкой сидели на завалинке рядом с окошками.
Он молчал долго. Так, что уже и Мария Сергеевна начала испытывать неловкость.
Грузились пока две машины. Кулик видел, как Толич достал из машины термос, отвинтил крышку, налил в нее чего-то горячего. «Кофе», — понял Кулик.
— Это нервное.
— Ничего, товарищ подполковник. Где это вы пропадали?
Университет, даже одно здание, — это целый город с населением в несколько тысяч. И никакому празднику не под силу удержать вместе такое огромное число индивидуальностей. А тем более — Новому году: у каждого столько надежд! И конец сессии, и скорое распределение, и скоро — весна, а там — кому в Казахстан, кому на Урал, кому на Охотское побережье — в строительные отряды… От Нового года студенту рукой подать до коренных перемен в жизни. И тут ничего не поделаешь, а поэтому где-то часам к двум ночи уже стали разбиваться на группки и общества, общее веселье как-то стало стихать, никнуть, успокаиваться, и только первокурсники своей восторженной суетой, своей сумятицей держали праздник на узких плечах… И как-то так получилось, что группа Светланы — университетская группа из четырех парней и восьми девчонок оказалась в конце концов в женском общежитии. И хотя никто специально не готовился, никто не организовывал складчину — нашлось все: и хорошее вино, хоть и немного, и фрукты; и девчонки, хозяйки комнаты, нажарили целую сковороду картошки, и кто-то, кто живет не так далеко, съездил на такси домой и привез что-то домашнее, стянув со стола у родителей.
Мастерство пилотов самолета-нарушителя не вызвало у него сомнения — они сажали свою четырехтурбинную громадину сами, по своим приборам на незнакомую площадку вслед за нашим истребителем. Поплавский не испытывал к этим людям ничего, кроме любопытства и настороженности. Они несколько смущены своей оплошностью (а может быть, и не оплошностью), держатся с бравадой.
— Не понял, — сказал человек в кожанке.
— Ну, спасибо, ребята, — сказал Кулик.
Она спросила про билеты не у него: кто-то вальяжный, пахнущий хорошим табаком и мехом тщательно оберегаемой шапки и воротника пальто, проходил мимо, поддерживая под локоток такую же ценную даму в манто. Но старший сержант Декабрев, ступив по сухому снегу начищенными кирзовыми сапогами, не дал ей дослушать полугалантный-полунебрежный ответ. Тронул худенькую москвичку за плечо. Билета у него не было ни лишнего, ни какого другого. Да и классическую музыку он тогда любил не очень. Разве что две-три вещи, невесть как запавшие в душу с детства. И он сказал ей об этом, когда отвел ее немного в сторону.
Штурман и радист оторвали его от кресла, и они вместе вывалились в воду.
— А что же тогда все? — спросила Ольга.
