Но вдруг, глядя на нее — такую открытую непонятной для него уже открытостью, когда ничего не остается для себя, он понял, что это он хотел сказать себе. Себя он хотел убедить. Арефьев понял, что для нее такое не подойдет. Ведь и сам он когда-то, начиная здесь битву за большую хирургию, шел так же. И все было впервые — впервые новокаиновая блокада по Вишневскому, впервые — работа на охлажденной почке, впервые — попытка заглянуть по ту сторону человеческих недугов, подсчитать, осмыслить реабилитацию больных, впервые — легочная хирургия. Ведь это он сам создал первую легочную операционную в тубдиспансере, деревянном, похожем на барак здании, с одним ассистентом, А если заглянуть еще дальше и еще глубже — в свою собственную молодость? Он вспомнил совсем уже давнюю историю, отдающую, словно детство, запахом молока и смоленых лодок, — тогда он работал первый год хирургом в таежном поселке Тигровое. И была там девчонка — красавица и бедолага, какие только, может быть, и встречаются в таежных охотничьих селах. Одна — на сотни верст тайги такая. Он и сам все время помнил о том, что она живет через два дома от больнички. Ночью, бывало, вставал, выбирался на крыльцо, курил до рассвета, неясно и тревожно помня ее горячие от нестихающего пламени глаза… А что уж говорить о старателях, залетных искателях женьшеня?! Дом у девчонки был большой, добротный. Пришлые, перед тем как кануть в тайгу, по двое-трое суток жили у них: отец ее сдерживал их порывы — могучий, молчаливый мужик, мог лошадь за хвост на ходу остановить — возьмет ручищей и остановит. А тут и его дома не оказалось — одна она с целой артелью осталась. И под утро, зажимая обеими руками ножевую рану в правой половине живота, приползла к крылечку больнички — разнимала двух внезапных поклонников. Один из них за золото отсидел, а за другим четыре срока отсидки значилось по серьезным поводам.
Но свою комнату и кабинет отца она не успела увидеть: внизу решительно стукнула дверь, раздались четкие шаги и ясный голос Волкова. Потом на мгновение внизу сделалось тихо, и потом генерал ринулся наверх: наверное, Полина успела ему сказать. Последнее, что видела Ольга, — было растерянное, взволнованное, помолодевшее от счастья лицо отца. Чувствуя, что сейчас упадет, Ольга сделала шаг ему навстречу, второй… И тут сильные руки подхватили ее.
Декабрев пожал всем руки. И сел рядом с солдатом.
— Что это с вами, Нортов?
Но только мгновение Ольга думала о человеке на операционном столе с состраданием, которое испытывала в своей перевязочной. Там перед ней были наполненные страхом перед перевязкой и болью глаза. Или отвагой и болью, как у Кулика. «Где теперь он, милый мой скандалист?» Здесь была только рана, стол с влажно поблескивающими инструментами. Они лежали на стерильной простыне, как оружие, и к ним нельзя было прикоснуться голыми руками. Она еще не знала, что вот такое состояние, которое овладело ею, владеет всеми здесь — оператором, ассистентом, анестезиологами. И это не только профессиональная привычка. Нет. Это большее — это работа. И тут странно перемешалось все. Они любят оперировать, как летчики, наверное, любят летать, и в них нет какого-то земного сочувствия и жалости, их жалость на лезвии скальпеля и кончике хирургической иглы — она жестока. И необходима. И потом, после операционной, человек снова станет для них человеком — с глазами, с руками, с тем, что чувствует и думает. Это потом, не сейчас. Ольга смутно-смутно осознала ту грань, незримую, но очень реальную, которая отделяет их всех от обычной жизни и взаимоотношений за порогом операционной. У рыжего Минина и руки были рыжими, и темные пятна веснушек просвечивали сквозь матовые перчатки. И в прорези халата, застегнутого между лопатками зажимом, тоже просвечивала кожа, покрытая веснушками.
— Хорошо, — сказал Кулик. — Но я хочу, чтоб вы знали, начальник. От меня еще должно карболкой нести.
— Чем ты его взял? Поди водитель-экстра?
Вопреки тому, что он не собирался ей рассказывать о новом назначении, он сказал это и услышал, как она замерла над ним на мгновение, потом она сказала:
Курашев отозвался не сразу, помедлил мгновение. И только потом сказал неторопливо:
Иван Семенович пытался встать. Изо рта у него по небритому подбородку текла кровь, она скапливалась на подбородке и капала на кожанку, стекала по ней, пачкая белую сейчас руку Ивана Семеновича.
Ему особенно запомнился один из пассажиров, высокий и тонкий парень. Его даже трудно было назвать парнем — молодой человек, и только. Костюм и нейлоновая рубашка с запонками из агата и с бриллиантовой заколкой на галстуке. Узкое лицо и узкие кисти рук. С салфеткой за воротником, он ел яйца всмятку и пил коньяк, поднося узенькую рюмочку к тонким губам, и в его белых пальцах и коньяк терял свой горячий пронзительный цвет.
— А я? — сказала грустно Нелька. — Только догадываюсь!
Ничего этого не знали ни замполит, ни ребята. Они все были уверены, что иначе не произойдет. И приняли известие спокойно, даже с некоторым, хотя и внешним, равнодушием.
