— Тебя зовет какой-то капитан, Светлана, — твердо выговорила она. И потом, когда Светлана уже ответила, плохо понимая, что говорит ей Барышев, она снова встретилась с пытливым и настороженным взглядом бабушки.
Мария Сергеевна имела много знакомых, товарищей. Со всеми у нее установились ровные, без особенных всплесков, но и без осложнений отношения. За воскресенье она успевала соскучиться по товарищам, по клинике. На работу шла с удовольствием и с таким чувством, которое невозможно было назвать — ей было легко и просто. Ни разу никогда за последние пятнадцать лет она не вспылила и не обиделась и не обидела никого — так, по крайней мере, она считала про себя. Даже младший медперсонал никогда не слышал от нее резкого слова. Одни, правда, ей нравились больше, другие меньше. Профессор Арефьев, например, не вызывал у нее суеверного поклонения, страха или чего-то особенного. Она, отдавая ему должное, видела и его чуть заметное тщеславие, и его зависимость от обстоятельств, совершенно не имеющих отношения к медицине. Понимала трудности, с которыми жил в медицине Минин, и понимала, что Арефьев придерживает его, не то чтобы не дает ему работать, а именно придерживает, потому что Минин абсолютно надежный врач и будет таким до конца своих дней, а большего он от него и не хотел. Арефьев мог считать себя спокойным, оставляя клинику, он был уверен, что замкнутый, словно застегнутый, Минин ничего не припрячет из того, что знает и что умеет. Но он и упасть ему не давал.
— Ночь еще выдержишь?
Она молчала, все еще разглядывая горбоносого старика. Зимин подошел сзади и остановился за ее плечом с кистями и тряпкой в руке. Она обернулась и снизу вверх, потому что Зимин, даже сутулясь, был значительно выше ее, наткнулась на его взгляд. Она не могла, не смела сказать ему то, что подумала только что.
— Хорошо, а теперь идем. А то они пошлют за нами.
— Замуж вышла?
— Да, он жил здесь. Вон там, где мой стол, раньше стоял его верстак. А я был маленький. Но, знаешь, Мастеровой был металлистом, а дома любил работать по дереву. И верстак у него был столярный, для дерева. Он говорил, что дерево облегчает душу. У нас всегда, когда отец был дома, пахло смолой. Стружки так пахнут. Иду из школы — в подъезде узнаю: он дома…
— Ты виделась с отцом?
И в тоне, каким она это произнесла, не было никакого отношения ни к нему, ни к кофе.
— Постарела я, Алексей Семенович?
— По виду ты столичный человек, капитан. В общем, посмотри, что защищаешь. Тут есть на что посмотреть. И вот, — полковник достал из внутреннего кармана форменной тужурки, что висела позади него на спинке стула, два билета. — Во Дворце спорта, в Лужниках, завтра праздник поэзии. Там будет молодежь, вся Москва и все поэты. Дочке с мужем достал, а он улетел в Египет — на Асуан. Одна она не ходит.
— Это та самая пичуга, что заснула на диване, когда мы встречали тебя? — спросил он.
«Вот бы Наташку сюда привести», — подумала она. Она представила себе, как смешно выглядела бы Наташкина гимнастическая спесь в этом зале, где никто не претендовал на всеобщее внимание и растворялся среди остальных.
Они с бабушкой стояли так, что Светлана хорошо видела ковровую дорожку, по которой шел Гагарин, — коренастый крепыш, бледный от волнения и сосредоточенности.
Полковник насупился. Он молчал, стиснул в кулаке пачку «Беломора» так, что табак полез из горсти.
Минин закурил. Потом сказал:
— Нет, Витенька. Кто посмеет меня обидеть!
Меньшенин сказал все, что хотел. Они долго молчали. Он подождал еще немного и поднялся.
Не много городов в своей жизни успел разглядеть и понять Волков. Война пронесла его по просторным и сумрачным городам Германии. Они чем-то напоминали ему осенний парк — ни мелкой лохматой поросли, ни урочища, где даже леснику не по себе, ни тайных углов, что оставляет человек на потом и к чему тянется сердцем, сам не зная отчего. Весь парк виден насквозь, до самого края. И как бы ни отличался один такой город от другого — в них не заблудишься. Волков не вспоминал их названий, они оставили в его душе именно это ощущение — запах сырости, дыма — от солдатских костров и каких-то особенных звуков — шум движения, голоса людей, перестук шагов словно были сами по себе и не составляли части этих городов. И тот новый, огромный город, в котором он прожил полторы недели в пятьдесят девятом году, ничем не напоминал разрушенную Варшаву сорок пятого года, и словно еще примерял улицы и дома, да и весь ритм жизни как обнову.
— Проводил, значит, — тихо отозвался Жоглов. И Варфоломеев, научившийся за многие годы работы с начальством понимать все, повел машину медленно, вокруг, точно давая своему пассажиру время прийти в себя.
Они выпили с маху. И Нелька, упав головой на сгиб своей руки, в которой еще держала рюмку, запела, покачиваясь, неожиданно высоким и чистым голосом:
Потом она увидела перед собой полковника Скворцова. Тот давно, видимо, стоял перед ней и, может быть, даже окликал ее. Она подняла на него глаза. И участливо, как больной, смиряя свой веселый басок, он сказал:
— Иди есть, — позвал Витька.
