У Артемьевых (Волковы так называли семью начальника политотдела) не было детей. И может, от этого генерал-майор Артемьев, по-крестьянски краснолицый, кряжистый и очень крепкий мужчина в возрасте шестидесяти лет, и его жена, очень домовитая, полная белотелая украинка с голубыми круглыми глазами, тянулись к людям, у которых были дети. В то время, когда Наташа и Ольга увидели Артемьевых, их сыну, который умер в трехлетнем возрасте, могло бы быть семнадцать лет. Ольга для самого Артемьева и его жены была взрослой, и они не воспринимали ее ребенком. Другое дело — Наташа.
— Ребята, как называется это место?
— Ребята, немедленно на станцию. Резус минус, вторая «А» — сколько будет. Иначе он умрет.
Врачи один за другим ушли. И когда Мария Сергеевна собралась тоже идти мыться и одеваться, Меньшенин сказал ей:
— Ну, чтоб дома не журились, чтоб служилось добре…
Наташка, ожидавшая чего-то ясного, разжеванного, которое, как в школе, только положи в голову — и навсегда, сникла.
Он сказал с веселой язвительностью:
Артемьев провел ее в кабинет профессора — в самом конце коридора. Там он пододвинул кресло к телевизору, спросил, умеет ли она включать его, потом пододвинул кресло и для себя. Она села, сел и Артемьев — на секунду, чтобы примериться. Подвижным был этот полный рыхлый человек. Но неожиданно он затих, замедлил ритм, в котором привык жить, задумался, и Ольга догадалась, что он что-то собирается ей сказать.
— Ах, мама, оставь. Ты же со мной сейчас не как с дочерью. Так дай же и мне однажды сказать…
Завтракали они с бабушкой. Сидели друг против друга. Молчали. Но бабушка, уловив в глазах Светланы лукавинку, сказала:
— Я не о том. Тебе не противно — вот так всю жизнь!
Светлана теснее прижалась к ней плечом и не ответила.
Ольга усмехнулась.
Все молчали некоторое время. И Волков вдруг вспомнил Поплавского и понял, почему вспомнил: там, ночью, на аэродроме, Поплавский не договаривал, видя в нем, Волкове, так же как они сейчас в маршале видели, человека, от которого зависит ясность в душе.
Больше ему ничего говорить и не надо было.
— Не пугайтесь. За помин души хорошего человека Ионы Климникова. Земля ему пухом!
Генерал вошел, простукав каблуками по бетонному полу КП. Лицо его было обращено к Поплавскому.
Только один человек во всей этой группе не имел личного отношения к приезду Меньшенина, кроме любопытства и кроме чисто практических надежд на то, что Меньшенин, как было объявлено, проведет несколько показательных операций по своему профилю, — это Мария Сергеевна Волкова. Она относилась к приезду хорошего хирурга как женщина-врач, она ждала, что он спасет нескольких ее больных, спасти которых она сама не смогла бы, даже если бы и решилась на операции. И ей, как истинной женщине, эти больные не давали покоя, мучили ее душу, отягощали самые счастливые минуты в ее жизни.
Нелька гремела в кухне посудой, разговаривала сама с собой. Спросила о чем-то Ольгу. Ольга не поняла. Нелька не повторила своего вопроса. И Ольга снова и снова — с незнакомым ей еще любопытством и каким-то волнением разглядывала эту комнату. В сущности, она впервые видела жилье молодоженов.
Тот выдержал взгляд Меньшенина, ответил твердо и тихо:
Когда Мария Сергеевна заваривала чай (кипяток здесь был всегда), когда готовила чашки в раздаточной, ей было как-то покойно и легко оттого, что этот человек сидит в ее кабинете и ждет, пока она приготовит чай. Часы, проведенные с ним на операции, те короткие разговоры, которые им случалось вести на людях и один на один, весь его облик, ищущий доверия и дружбы и сам предлагавший это и готовый к этому, как-то растворили грань, отделявшую их друг от друга. А вернее, грань, отделявшую его от всех, кто его окружал. Так она думала, разливая чай и ставя чашечки на поднос — обыкновенный больничный поднос из какого-то немыслимого пластика.
— А знаешь, Анатолий Иванович, ничего готовить не надо. Пусть увидит все, как есть.
— Ну, мама, — немного раздраженно, но сдерживаясь, заговорила Наташа. — Ты же знаешь, в понедельник у меня гимнастика! Я Поле об этом толкую, а она одно заладила: звони маме да звони! Ведь все знают — у меня в понедельник, в среду и в пятницу гимнастика. Господи!
Во дворе отец неторопливо возился у саней. Разведенные оглобли их лежали на снегу. Лошади оставались на ночь тут, и он готовился запрягать их. Он не оглянулся, но по осторожному скрипу двери догадался, что это не мать и не Танька, что это не Курашев-младший. Он сказал:
— Что, Неля?..
— Ты же знаешь: я не пью.
Машина шла, двигатели работали ровно, только «выбитая» группа приборов стесняла теперь его, и он вынужден был вместо привычной системы работы, когда взгляд сам скользит по индикаторам в раз и навсегда заведенном порядке, выискивать то, что было ему нужно. Зрелость летчика, может быть, и сказывается в положении, когда что-то тревожное входит в привычное, доведенное до автоматизма. И усталость, обыкновенная человеческая усталость наваливается на мозг, словно туча, все больше заполняющая небо.
