— Знаешь, сначала я думала… Я даже напугалась, Стеша. Себя напугалась… Об этом я теперь могу сказать честно — и себе и людям — да, почудилось. В сорок лет такие штучки тяжело кончаются… В какой-то книге написано: у женщин годы от тридцати до сорока пяти — время больших страстей. И я испугалась: так долго все у меня было хорошо, что когда его узнала — показалось — все нехорошо у меня было. А потом, ну вот сейчас, мне уже не чудится. Я знаю, я очень люблю мужа. Это единственный мужчина в моей жизни. Смешно — двадцатый век — и один мужчина. И в армии ведь была, и врач я — вроде бы проще, чем другим… Я очень люблю мужа, Стеша. И хочу его. Но теперь мне этого мало. Действительно, так много лет прошло даром. Понимаешь, вот здесь стоял очень настоящий человек. И я была с ним на равных. Он во мне видел ровню, не из педагогических соображений, а всерьез.
Он сел за столик, вытащил из кармана бутылку коньяку.
— Костя, — сказала она, — я знаю, почему приходил Поплавский. По-моему, ты очень нужен ему…
Светлана отдала гранки и пошла к себе, размышляя об этом. Но ей вспомнился голос Барышева и слова, которые он произносил. Она с первой же фразы почувствовала, как четко и строго говорит он и как совершенно не подбирает слова, а они во фразе держатся прочно, точно вкопанные.
— Только не пей очень крепкий.
— Хорошо, Оля. Пусть так… — Она помедлила там, в своей комнате, где книги, где все изящно, как она сама, и добавила вдруг, едва скрывая тревогу: — Но если завтра прилетит отец, ты бы не поехала на аэродром?
— Помнишь, Кулик, что я тебе сказала уже однажды?.. Дурак ты! Вот и все. Храбрый, красивый парень, а дурак. Такая жалость.
— Я оставлю вам и рисунки, и эти вот этюды. А наброски возьму. Я еще не знаю (лукавила, уже знала: вот именно в эту секунду увидела свою картину снизу доверху, со вторым планом и с третьим), что это будет, Но, когда напишу, приеду и покажу вам.
— Хорошо, — сказал он. — Зайдем к нему?
— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! — негромко, но тщательно произнес водитель. Волков увидел Володю.
— А мы смотрим, — хриплым голосом произнес второй, пониже ростом, — стоит человек. Инженер сказал: «Хлопцы, поинтересуйтесь, может, ждет человек кого, а может, нужно ему что?»
— В штабе и дома, генерал…
— Нет-нет, — торопливо и словно виновато перебила его Нелька. — Нет, здесь много замечательных вещей, это законченные вещи. И мне никогда не написать так… Честное слово.
Вездеход остановился перед воротами. Еще снизу генерал громко позвал:
Он летел в нарастающую зарю, чувствуя себя совершенно открытым, словно принимал ее к себе на грудь.
«Теперь он уже над морем», — подумал Поплавский.
По ее тону Алексей Иванович понял: это она сама вырвала у врачей формулировку будущего разговора, когда врачи обратились к ней. Он усмехнулся: и здесь надо начинать сначала. Он сказал:
— Давай. И к берегу, к берегу, понял? Давай! — Он сказал это уже зло. Не видел он ни того, как катапульта выбросила Рыбочкина вверх (только слышал взрыв), ни того, как раскрылся его парашют. Он подобрал ноги, сгруппировался, пригнул голову и дернул шторку. Мощным ударом его выбросило из кабины. Встречный поток воздуха ударил его с такой силой, словно воздух был резиновый. На каком-то обороте, замедляя движение, он увидел где-то впереди свою машину. Истребитель падал. Левого крыла не было видно, а правое торчало вверх — нелепое и ненужное, как у курицы, которую он, Курашев, однажды переехал мотоциклом.
Он взял Наташу за шею и поцеловал ее между бровей, на секунду ощутив чистую прохладу ее лба.
Волков чувствовал, что больше любит младшую. С ней ему было всегда спокойно и радостно, и понимал он ее лучше. И он сначала исподволь, потихоньку, а потом и совершенно отчетливо согласился с тем, что со старшей, с Ольгой, у него ничего не вышло. Он не считал, что махнул на нее рукой, и не считал, что обделяет ее своим вниманием или лаской; быт их семьи был устроен так, что, в сущности, он мог быть спокойным — от его отношения к Ольге ничто для Ольги не изменилось. Она неуклонно все дальше и дальше уходила от него, жила как-то совершенно по-своему, своим миром, где он был бессилен. Поэтому сейчас при одном имени старшей дочери он невольно почувствовал горечь. И даже подумал: «Хорошо, что ее нет». Ольге было девятнадцать. Она уже подкрашивала губы, даже летом носила обтягивающий свитер и разгуливала по дому в спортивном трико. И ему даже в этом виделся вызов.
По-прежнему чужие машины, словно тяжелые капли по стеклу, скатывались сверху и где то южнее аэродрома Поплавского исчезали из поля зрения операторов, растворяясь в немереных пространствах над океаном. Установился удивительный ритм работы и жизни — напряженный и спокойный в одно и то же время.
— Отец. Возьми меня с собой? А? Ты можешь взять меня с собой?
