— Нет, нет… Я знаю, как вы… Да ведь без еды и нельзя. Мужики в таких случаях водку пьют. А мы будем… Ну вот… — И Мария Сергеевна счастливо засмеялась, откидывая назад голову с тяжелым узлом темных волос, шелковистых, отливающих золотом и каким-то незнакомым, но драгоценным металлом… — Я накормлю тебя тем, чего сама смертельно хочу. Знаешь, когда я была маленькой, я жила в деревне. Нас у отца было трое, но девчонка — одна я. Родилась я поздно. Позднее брата последнего на десять лет с хвостиком. А мамы, как я стала помнить себя, не было уже, она умерла. Так до сих пор и не знаю отчего, но ее не было. И отец и братья очень любили картошку в мундирах. Ты не поверишь, какая это прелесть! Когда я смертельно захочу есть, я вспоминаю не то, что дома осталось, а именно картошку с постным маслом, горячую, в мундирах. Странно устроены люди. Вот ведь как давно все это было, а я помню.
— Ты больше никуда не пойдешь? — спросила она у дочери.
И сейчас, выйдя от Зимина, Нелька точно знала, что будет писать Ольгу именно потому, что Ольга — это ее, Нелькино поколение. Пусть так нельзя говорить, не принято: есть же и иные представители у них — более удачливые, более умные и более точно нашедшие себя. Но все же и Ольга — поколение — со всей своей чистотой, преданностью и трудное, взрослое уже в юности. Это у Нельки не получилось в портрете Леньки, в холсте «Медсестры», этого не получилось в тех мужественных коричнево-обветренных геологах — три с половиной метра на четыре, с сизыми камнями, такими романтически красивыми, словно задник театральной постановки. Там все вроде было — и руки, умные, чуткие, и тяжелые ботинки. И… словом все, а получилось — неземные, недосягаемые в своей исключительности люди. Это поколение началось у нее с поля, с завтрака Сашки и Риты, с детских глаз Лариски над огромной тарелкой, с зеленой нивы, залитой утренним солнцем за окошком избы, в которой завтракает в начале долгого дня большая семья… Теперь вот — портрет Ольги. «А я его так и назову — «Ольга», — подумала она.
Ужинали на кухне. Мать привезла две авоськи апельсинов и яблок, хотя в Москве их продавали на каждом шагу в магазинах, с лотков, просто под открытым небом. Эти были особенные. Они потрясающе пахли. И еще мать привезла вина — какого-то домашнего, в бутыли, оплетенной соломой. Вино было сухое — чуть-чуть с кислинкой. Его можно было выпить целое море. И они пили его из больших бокалов. Оно искрилось, и в каждом бокале рубиновым огнем сияли электрические светильники.
Володя появился на пороге. Доложил с непроницаемым лицом, глядя прямо перед собой. А у Натальи все похолодело внутри.
Волков не ответил. Он смутно помнил эту женщину.
— Может быть, ты и права… — после паузы сказала Нелька.
И некрасив он был, и грузен в свои тридцать четыре года, но было в нем что-то такое, мимо чего нельзя было пройти. Колпак он носил, как подводник пилотку. И халат его, безукоризненно-чистый, был подогнан тютелька в тютельку и сидел на нем, как вечерний костюм. И всегда нейлоновая рубашка мягким воротником удобно охватывала его могучую шею. И забывалось, что он грузен и некрасив, забывалось, что у него маленькие, воспаленные от вечных недосыпаний глазки, и после того как Мария Сергеевна разглядела подлинную красоту в совершенно ужасном Меньшенине, она и в Прутко увидела ее. И была права. Прежняя неприязнь к этому человеку за его лихость, за его самонадеянность, за ту мужскую легендарность, которая коснулась и ее ушей и которая делала трудным для нее всякое общение с ним, вдруг исчезла.
Штоков долго двигал холсты, обращенные лицом к стене, пока наконец не освободил большое полотно, и повернул его к ней.
Она поначалу была готова вспылить, но потом одумалась. Не мог же он знать ее вчерашних раздумий.
— Я же сказал тебе: я очень рад за тебя…
Еще несколько мгновений полковник держал микрофон, уже выключенный, постукивая им по ладони.
Она сейчас находилась за многими стенами отсюда и не знала о том, что Ольга будет смотреть на ее работу.
И, когда они пошли рядом, она спросила:
Внизу, проснувшись, тяжело, по-старчески закашлял маршал.
— Игнат Михалыч, — спросил после небольшой паузы Арефьев, — вы не взяли с собой ассистентов?
Бабушка жила в Никоновском переулке. Светлана смутно вспоминала зеленый дом, деревянные, чисто промытые, некрашеные ступеньки, ведущие куда-то вниз. И окончательно вспомнила все и приготовилась увидеть тихую, светлую, сухую, как былинка, старушку, когда шагнула в запах полыни и снега, который никогда не выветривался здесь.
— Не надо. Забудете — значит все правильно. Не забудете — тоже все правильно. Я повторю.
— Она вместе с мужем прилетела, на том же самолете. Вчера.
И в ее голосе Наташе послышалась усталая отчужденность.
— Отвезти вас в гостиницу?
Аннушка вышивала. Она не выпустила работы из рук и встретила врачей строгими спокойными глазами.
— А она?
— Ольга!
— Это все равно, — сказал маршал, — для наших с Катей детей я скорее дед, чем отец…
