Ольга обогнула машину, даже не покосившись на водителя. Она вошла в вестибюль и сразу же наткнулась на широкую, мягкую спину Артемьева. Он сдавал плащ и одновременно приглаживал на могучей голове редкие сивые волосы. Он обернулся — такой знакомый, родной, каким его Ольга прежде и не воспринимала. Даже тужурка его песочного цвета не носила официального мундирного характера, как у других, как у отца. Мягкие широкие погоны повторяли линию плеч. Лицо Артемьева, изборожденное морщинами, складками, линиями, вдруг осветилось.
— Я не имею права советовать вам, — сказал негромко Скворцов. — Но, голубушка, летите домой. У вас же дети. А он будет спать. Он же здоров. Честное слово. Он же здоров и еще будет летать.
— Откуда вы свалились на мою голову, капитан? — тихо сказала она.
Наталья покраснела.
И сначала Мария Сергеевна никак не могла понять того, почему Поля смотрит на нее как-то с укором и ожиданием и кстати и некстати говорит о Наталье, о том, что сентябрь — в сущности прохладный месяц и земля в сентябре никогда не просыхает.
Ничего нового не нашел он в листках анализов, рентгеновских снимках, записях Скворцова — все оставалось так же, только Коля, которого он не хотел сейчас видеть, еще на шаг приблизился к концу. Он подумал, что через неделю будет вообще поздно.
Нелька готовила альбом, карандаши. И когда наконец была готова, когда внутренне собралась, села у окна. Риту она видела в три четверти. Та только полыхнула на нее глазами и ничего не сказала. Мыльная пена, казалось, кипела в ванне. От австрийки у Риты, пожалуй, осталась лишь посадка корпуса, чуть кряжистее, чем нужно, да то, что на шее, на которую упали коричневые завитки, не было желобка. А все остальное так и отдавало Днепром. И брови — широкие, смоляные, крыльями уходящие к самым вискам, и глаза с приподнятыми внешними уголками, и губы, чуть скорбные и чуть привядшие, плотно сомкнутые, и даже тень от темного пушка над верхней губой, — все было украинское. А особенно нос — небольшой, но тонко вырезанный, с крохотной горбинкой и ровными ноздрями.
— Ну, шлушаю.
— Марию Сергеевну, пожалуйста.
Она поцеловала Галку, потом Ольгу, Лариску, одним дыханием коснулась щеки Риты.
— А меня Стешкой зовут. Отец у нас волжанин был. Всех так поназывал: Стешка — это я, младшая, брат — Федор, брат — Егор.
— Проводи меня, — попросила Наталья.
— Спасибо, — сказала Стеша. — Большое спасибо вам.
Иногда, набегавшись и плотно, по-украински, поев у Артемьевых, Наташа устраивалась у них на тахте. И тогда (почти всякий раз) слышала сквозь дремоту, как Варвара Сидоровна звонила Волковым и тихо объясняла Марии Сергеевне, что дочь ее здесь, и что она спит, и что, как только проснется, Миша (водитель) отвезет ее домой.
Поднялась Галка, заспанная, еще не пришедшая в себя. «Растет, — подумала Нелька, — ночь тяжелая у нее».
Ан-8, машина не больно торопливая, величественно висела над зеленым океаном на своих чуть приопущенных книзу крыльях в еще более безмерном океане неба. Лишь изредка она скатывалась с чудовищной высоты, почти оттуда, где и днем были заметны звезды, в белесую сентябрьскую дымку, к запахам перезрелых трав и усталой почвы, к тихому и от этого особенно томительному шелесту поблекших уже деревьев по краям незнакомых аэродромов. Барышев вместе со всеми шагал по бетону и траве к КП, а потом в столовую, а когда его экипаж, который уже пролетал в этих местах и которому все это было не в диковинку, отправлялся отдыхать, шел куда-нибудь к реке, к озеру, к ручью и ложился там на спину… И он слышал каждый отдельный шорох, каждый звук, ощущал под собой плотную, прогретую за лето землю. Барышев нес в себе свет. Он чувствовал себя так, точно где-то внутри у него был источник света — вроде лампочки подсветки приборов. Он не писал Светлане, не давал ей радиограмм с борта, хотя было вполне возможно и он даже собирался это сделать где-то за Уральским хребтом, который он видел с высоты так же, как на школьном рельефном глобусе. Но когда он попытался составить текст, то так и просидел над клочком бумаги: не укладывалось в слова все то, что он переживал. Он сидел и видел перед собой ее лицо, ее глаза — серьезные, тревожные, изумленные в одно и то же время.
— А это? Все это? Людка, Ирочка, она же без меня не может уже. Клиника… А? Пусть все останется так.
Так и не смогла Светлана выйти на кухню к бабушке, матери отца. Мужества не хватило. А знала — надо, надо. Потом будет еще труднее заговорить, чтобы все сделалось просто и хорошо. Но не могла. Стояла, разглядывала фотографии, вслушивалась, не зазвучат ли на лесенке шаги отца. Она думала: «Здесь жил он. Он жил, когда встретил маму. А там, на кухне, — его мама. И здесь жил еще Мастеровой».
Маршал поднялся первым. И все четверо вышли в парк.
Он отыскал глазами в этом темноликом кругу людей силуэт полковника Поплавского, шагнул к нему и, чуть подняв руку к голове, — на большее не было сил, — стал докладывать…
