Так уж было у Волковых заведено — женщины встречали самого Волкова на аэродроме, на какое бы время — большое иль краткое — он ни улетал.
Она устелила медвежьей полостью люльку мотоцикла. На улице было не больше четырех-пяти градусов мороза. Посадила мальчишек. И поехала, не зная точно куда. В город. За сорок километров. Повод для себя придумала уже по дороге: сколько лет живу у моря, а моря не видела. Говорят, здесь океан. Он над океаном летает.
— Ты что, Стеша? — спросил Курашев, наклоняясь к ней. Она поглядела в его просторные глаза с пятнышками возле зрачков, напоенных солнцем, и ответила:
— А ты этот вопрос уже решила?
Девочки стерилизовали инструменты. Только что закончилась тяжелая операция четырнадцатилетнему мальчишке с природным дефектам левого легкого. Минин произвел пульмонэктомию. Ольга знала этого мальчика. И помогала, чем могла, подготовить его к операции.
Людка побледнела и отступила в глубь комнаты. И в то же время генерал увидел в ее большом лице и круглых глазах любопытство. Он шагнул в коридорчик, весь загроможденный различными предметами. И снял фуражку.
— Ну, как вечер? Я телевизор смотрел.
Полковник шел ему навстречу через весь пустынный в этот час прохладный вестибюль.
Не останавливаясь, чтобы перевести дух, и натягивая на ходу фуражку, Барышев выбрался, наконец, на ступени парадного входа. И здесь гремел голос.
Мария Сергеевна сказала Арефьеву, но для них обоих:
Нелька здесь и уснула. Это продолжалось недолго. Может быть, час. Скорее даже меньше — минут сорок. На холст она не смотрела. Она накинула на него полотно, умылась сама, вычистила палитру, вымыла кисти. Вспомнила, что у Витьки нынче собрание и придет он не скоро.
— Володя, кто это к нам пожаловал?
К гостинице подкатили в сумерки. Стеша вышла из машины первая и вдруг вспомнила, что Мария Сергеевна, прощаясь, дала ей номер своего телефона, записав его на листке настольного календаря. Перекладывая содержимое карманов кожанки, Стеша наткнулась и на этот листок. Она сохранила его вовсе не из-за номера телефона, записанного там, а из-за того, что листочек этот обозначал число — важное-важное, — может быть, самое важное в ее жизни.
— Ну, кто же — ребята наши. Из спортшколы и вообще.
— Доктор, пусть мне укол не делают. Я хочу все видеть. Пусть везут так — без укола. А укол пусть сделают уже там.
Наташа брела рядом с отцом, разглядывая тропинку у самых ног. И вдруг она подумала, что у маршала и Вовки глаза одинаковые, только у маршала они еще спокойнее — от мудрости и от возраста. А может быть, это ей показалось, потому что просто оба они умели смотреть как-то особенно — до дна… И у нее захолонуло сердце: еще никогда так отчетливо, так непритворно, так вот, не прячась от самой себя, она не думала о Володьке и хотела, чтобы он был рядом. Его насмешливое презрение к ней, когда он, выведенный ее ехидством из равновесия, полыхал на нее гневом глаз, взвинчивало ее. Она сама не знала, что это с ней, но во рту становилось горячо и замирало, словно от высоты, дыханье, и она отвечала ему надменной дерзостью.
Алексей Иванович говорил негромко, искренне и взволнованно. Все это он выносил и был убежден, что другого решения проблемы нет и не может быть. Но он его не навязывал. Во всяком случае, он считал так, что не навязывает. Штоков ему все больше и больше нравился. Он представил себе, как бы реагировал на его слова ну хотя бы Валеев. Он разделяет эти мысли — тут сомнения не было. Но Алексею Ивановичу всегда казалось, что слишком уж легко Валеев разделяет соображения, высказанные другими. И от этого сравнения Штоков еще больше понравился Жоглову.
Арефьев встречал Меньшенина на конференциях, симпозиумах и во время иных событий общесоюзного и республиканского значения. Собственно, быть хирургом и не знать Меньшенина было невозможно.
Курашев заснул, видимо, долго ожидая ее или думая о чем-то: он лежал на неразобранной постели в брюках и военной рубахе. Словно маленького, испытывая к мужу материнское и женское, она заставила его раздеться, помогая стягивать рубаху через голову. Потом легла сама.
Курашев уже бывал в этом госпитале на профилактике и на исследовании. И он, как только догадался, где находится, сразу вспомнил расположение, вспомнил, где можно перелезть через забор. Он перелез через него и пошел по тротуару. Еще только светало, и пешеходы почти не попадались ему навстречу. На перекрестке мигал желтым светофор, а в глубине двора дома, что стоял на перекрестке, шуршала метла. И почему-то именно в этот момент к нему пришло решение — разыскать того майора, с которым он «профилактировался» год назад. И он нашел его очень быстро. (Вместе бегали «в самоволку» из госпиталя к нему домой.) Он поднял майора, и тот, уже дав Курашеву свою старую тужурку без погон, брюки и ботинки и разыскав где-то в глубине шкафа восемьдесят пять рублей — столько нужно было на билет, так до конца и не мог понять, что здесь сейчас произошло.
