— Здесь? — усмехнулся Зимин. — Здесь — нет. Не решался. «Не смыслю» — говорил. — Он помолчал и добавил: — Я его с войны знаю. Он в нашей бригаде замполитом был. И если бы не он…
— Они ребята настоящие. И ты, Курашев, спокойно можешь остаться здесь на КП.
— О да, — сказала Ольга. — Я тебя не видела целую вечность.
— Я понял, командир.
Не отвечая, Володя сказал:
— А ты не отвечай!..
— Девятнадцать, Игнат Михалыч… Она работает в легочной клинике. Сестра…
Барышев хотел ему возразить, но комэск отрезал:
— И ничего не я, ничего не я, — сразу тише сказала Лариска.
— А я, брат, ничего тебе не принес, — огорченно проговорил Алексей Иванович. — Дело тут не шибко веселое…
И вот теперь она вспомнила о Марии Сергеевне. Неизвестно отчего. Просто вспомнились ее взволнованные, большие, горячие глаза. Может быть, то, что испытала Стеша, вспомнив Марию Сергеевну, было угрызением совести? Или сожалением оттого, что не ответила ничем на тот душевный порыв ее, ведь неспроста же, не от скуки Мария Сергеевна увезла ее к себе, бросив все, и неспроста таким взволнованным было ее лицо.
— Да, товарищ маршал.
— Лечить надо, без ноги останетесь.
— Есть, — кивнула та. — Рисует. В том углу.
— Нет-нет, — перебил Климников. — Ты скажи, как тебе его работы. Там что — действительно, как в письме написано и как ты мне говоришь?
Утро в отделении для Ольги начиналось с перевязок. Никакой медицинской подготовки у нее не было, когда она пришла сюда впервые. Сначала было тошно от одного вида этих страшных швов на полгруди и от жалости к больным. И она чувствовала у себя под грудью неловкость — там же, где у больного был шрам. Но теперь уже прошло больше года, как она здесь, и Ольге уже не страшно. Она теперь видела и людей, а не одни их раны. Но всякий раз, когда, меняя повязку, причиняла боль, у нее самой болело это место.
Не доезжая до бетона, она остановила машину, сошла и медленно двинулась вдоль полосы. Ее было хорошо видно. Мотоцикл работал, но Стеша, видимо, не собиралась скоро уезжать. Кто-то отправил к мотоциклу солдата на велосипеде. Трава доставала чуть не до ступиц, велосипед петлял. Солдат положил его в траву и пошел дальше пешком. Было видно, как он вынул ключ из замка зажигания и, стоя у мотоцикла, смотрел вслед женщине.
В эту минуту у Волкова возникло неодолимое желание увидеть ее. Сейчас же, сию минуту, словно от этого должно было стать ясно, что станет с ним дальше, после войны. Он встал.
— У меня в штабе полковники мои плечами жмут: «Чудит старик, маршал — и вдруг вызывает к себе то лейтенанта, то капитана…»
— Я не знаю, как тебе объяснить, Наташа, — сказала она так же тихо, как говорила перед этим, — но я думаю, что Оля права…
Но всего пережитого за день для Ольги оказалось слишком много.
Приехала Климникова, послали автомобиль за его сыном в институт. Климников жил еще час. Но он больше не проронил ни слова.
По вызову приехали врачи «скорой помощи». Штоков же постоянно лечился в поликлинике облздрава, Жоглов знал его врача. Он тут же позвонил дежурному в поликлинику, попросил известить этого врача о случившемся и послать его сюда. Он сам не знал, зачем мог понадобиться этот врач. Но это было первое, что пришло ему на ум.
Она заговорила и вмешалась в разговор с таким достоинством, что Алексею Ивановичу это понравилось. Он подумал, что, наверно, хорошо прожили два этих старых человека на белом свете. И поэтому он еще больше утвердился в мысли, что Штоков не обидится, если он выскажет ему свое мнение прямо и откровенно. Он переждал некоторое время, попробовал чай, варенье. Потом сказал:
Там он надел халат и пошел в ординаторскую. Дежурный врач узнал его, оробел, мялся перед ним.
И в ее голосе Наташе послышалась усталая отчужденность.
Только в семнадцать лет, может быть, случаются такие мгновенья, когда видишь себя словно издали, словно вполоборота. И все в тебе кажется исключительным, важным, полным значения для окружающих. И не ты для них, для земли, для деревьев, для реки, несущей поодаль свои серые, уже студеные даже на взгляд воды, а они для тебя.
— Кто это? — спросила Ольга.
Почти полторы недели ушло у Барышева на то, чтобы получить наконец провозной полет — с этого начинается ввод летчика в строй. Он сдавал полковнику Поплавскому, начальнику штаба и своему комэску (теперь уже своему) Курашеву теорию, «летал» чуть не каждый день по маршрутам на тренажере. В пустыне все заканчивалось быстрее: летчик — не новичок уже, через несколько дней после своего прибытия в часть начинал «входить в строй». Барышев, однако, принимал это как должное. Даже усмехнулся про себя. «Куда ты, удаль прежняя, девалась?»
— Возьмем машину?
К гостинице подкатили в сумерки. Стеша вышла из машины первая и вдруг вспомнила, что Мария Сергеевна, прощаясь, дала ей номер своего телефона, записав его на листке настольного календаря. Перекладывая содержимое карманов кожанки, Стеша наткнулась и на этот листок. Она сохранила его вовсе не из-за номера телефона, записанного там, а из-за того, что листочек этот обозначал число — важное-важное, — может быть, самое важное в ее жизни.
