С тяжелым чувством Ольга поднялась к себе. И это состояние за последние полтора-два года стало для нее постоянным. И когда это началось? Она часто задумывалась над этим и никак не могла решить. Но почему-то всякий раз ей вспоминалась школа. Девятый или десятый. Собственно, сейчас для нее оба эти класса слились в одно. И она не могла разделить их. И всегда были Ленька Воробьев и Буня, и Нелька, а время текло, уходило. Уже два года, как кончилась школа. Буня скоро станет ракетчиком, Ленька — в мединституте, Нелька вышла замуж, родила, училась в художественно-графическом. Вот Нелька…
— Вы устали от меня?
Она слушала Стешин голос, не очень понимая, что она говорит, потому что думала обо всем этом с тем же чувством, что и в молодости, в Москве, когда охрана не пустила к ней в дом подруг после зачетов… Только тогда она была моложе. А сейчас она умела держать себя в руках. И если тогда ей было обидно и она проревела совсем по-детски всю ночь, то сейчас лишь горький комок мешал ей дышать.
Володя молчал.
Оки украдкой, на цыпочках, выбрались в прихожую. На пороге их догнал бабушкин возглас:
— Батенька, что-то давно вас не видел. Такая, знаете ли, у вас работа, что не грех и взглянуть бы на вас.
— Ты куда это, доча? — спросила Мария Сергеевна.
Он сказал: «Маша. Прости — не позвонил, не мог… Как вы там? Как девочки?»
— Как хорошо, что ты прилетел, папка, — тихо, точно жалуясь, сказала Наташа, коснувшись виском сильного плеча генерала.
— Хорошо, а теперь идем. А то они пошлют за нами.
— Жаль старика, Жоглов, хороший был старик, умный… Умирают человеки — ничего тут уже не попишешь и постановления не вынесешь.
— Это рисовать, что ли? — не сразу спросила Рита.
— Знаешь, командир, — страшно.
…Тогда, в операционной, говоря эти слова, Мария Сергеевна стояла у стола на том месте, где оперировал Меньшенин. Она замолчала, подняла руки, как это, наверное, она делала во время работы, словно эти руки ее уже не принадлежали ей, и, помедлив, может быть, долю секунды, опустила их на край операционного стола. И глаза у нее были чуть прикрыты в эти секунды. Стеша смотрела и слушала потрясенно, точно вошла в чужую жизнь. И она до самой глубины души понимала, что происходит с Марией Сергеевной, словно прожила с ней все эти годы.
— Чушь! — резко сказал Волков.
Курашев промолчал. Он прошел в комнату, сел на тахту, оперся руками о ее края. Теперь он видел полковника сбоку. Полковник не повернулся к нему и не изменил позы.
Волков стрелять не стал.
— Да, — ответил Поплавский.
— Такими делами не шутят, за кого же ты меня принимаешь?!
Встреча с сыном была словно обморок — нахлынула нежность, как будто водой захлебнулась, и, стоя перед ним, — маленьким, растерянным, прижимая к груди его, упругого, сбитого, она вдыхала запах его волос — запах солнца, тепла и молока, так пахло и ее детство…
— Да, вот видишь, — вздохнул Зимин. — Это, пожалуй, единственное, что у меня получилось за два года…
Штоков сидел напротив Жоглова, он держал руки на коленях, и кисти, сцепленные толстыми узловатыми пальцами, свешивались вниз. При последних словах Алексея Ивановича веки Штокова дрогнули, и он внимательно и коротко глянул прямо в самые зрачки Жоглова.
— Ну вот, мы приехали, — сказал Курашев.
И когда Волков вошел, маршал встретил его почти у порога.
Потом она ужинала в пустой столовой, в полумраке: верхнего света не зажигала, а Наташка сидела на другом конце стола. Она помешивала ложечкой компот. И на ней был лишь тонкий легкий халатик, едва застегнутый на груди. Гордая и тонкая красота намечалась в Наташе. Смуглая от солнца и от природы, — Волков сам был смугл с головы до пят, — она держала голову прямо, даже подчеркнуто прямо. Мария Сергеевна видела ее в профиль. Еще по-девчоночьи острый, он отчетливо рисовался на фоне светлых панелей в столовой.
