Жоглову понравилось, как жил Штоков. Гостиная, видимо, во время работы служила Штокову мастерской. За стеллажом стоял мольберт. Кое-где по стенам висели этюды с водой и небом. Одна или две головки — незаконченные, но свежие… Но когда Алексей Иванович несколько освоился, когда познакомил его Штоков со своей величавой и дородной женой Софьей, когда уже сама Софья показала внучку, Алексей Иванович, усаживаясь перед небольшим столиком, огляделся и удивился, обнаружив в углу старый нанайский, а может, эвенкийский гарпун. Потом вдруг он заметил над стеллажом, почти у самого потолка, кухтыль — огромный синеватый стеклянный поплавок. Он был в сетке, и Алексей Иванович сначала принял кухтыль за детский мячик. Из-под мольберта выглядывала не то горняцкая, не то пожарная каска. И книги, которым на стеллаже было просторно, так просторно, что на полках оставались прогалины, лежали вкривь и вкось, вперемешку с бумагами, альбомами, кипами репродукций.
Потом он сказал:
Они переглянулись, прыснули и, стуча ботиками, сбежали вниз, в дождь.
— Понял, командир, — отозвался Рыбочкин.
Молоденький ефрейтор в аккуратной, словно с плаката, гимнастерке водил вездеход генерала, и генерал испытывал к нему почти отцовское чувство. Он сам себе казался грузным и тяжелым рядом с водителем и добрел от этого. Мальчишка, стройный, узкоплечий, с красивым тонким матовым лицом, где поблескивали опасные насмешливые глаза, умел водить машину как-то особенно. Он сидел за рулем прямо, словно джигит на строевом смотре, и работал, казалось, без всякого напряжения, только руками.
— Я и в холодной выстираю — будь здоров. — В голосе Риты явно слышался вызов. Во всяком случае, в нем Нельке слышалась какая-то неизвестная ей до того сила.
— Ну, новости, генерал, ты привез. Ты же там небо стерёг… А вообще-то есть…
Он был прав. И Мария Сергеевна сама замечала, что отношение Арефьева к Виктору, мягко говоря, снисходительное. Да и она ничего не сказала ему.
Волков и Поплавский воевали в разных местах. И если Волков сменил во время войны летную профессию — начал в дальней бомбардировочной авиации, а затем стал штурмовиком, — то Поплавский как начал службу летчиком-истребителем, так и остался. От сорокового года по сей день не было машины, с которой он не встречался бы. И все же годы Великой Отечественной войны, проведенные ими по-разному, объединяли их, и они одни могли измерять случившееся сейчас высокими мерками тревожного сорок первого года, но они не говорили об этом, потому что и народу было много вокруг и потому, что практически многое им нужно было делать.
Не ответив на это, Светлана спросила:
Подполковник разговаривал сейчас с замполитом полка, майором — полным, простецким малым, который едва сдерживал всем понятную радость: переводился на юг с предоставлением отпуска. Разговаривая, он нет-нет да и поглядывал на сидящего у стены капитана.
Наскоро обедая, он думал о разнице между теми, к кому он собирается сейчас, и теми, с кем ему приходится теперь работать. «Нет, — думал он, — существует еще этот отрыв кое-кого из творческой интеллигенции от народа. Я понимаю — многое у них от специфики. Каждый — законченное производство, от заготовки сырья до выпуска готовой продукции. А все же — это не коллектив, а единица. Видимо, отсюда и идет некоторый эгоцентризм, что ли…»
Река уже не слышалась в шуме просыпающейся тайги, но запах ее чувствовался еще острее, чем прежде, и веяло в душу чем-то далеким, щемящим до боли и дорогим.
Кольцо тоже, как и многое другое в городе, открылось только что. Еще совсем недавно на этом месте была узкая, местами булыжная, местами щебенчатая в рытвинах дорога, обстроенная с обеих сторон неуклюжими бревенчатыми двухэтажными бараками; были водяные колонки, были дощатые тротуары с вечной грязью под досками. Здесь, в старых пакгаузах и хранилищах, ютились овощные базы, склады росгалантереи, культторга, неликвидных запчастей. А теперь асфальтовое кольцо шириной в двенадцать метров охватывало город легко, не мешая ему дышать, и здания стояли строем пеленга — светлые, еще не потускневшие от дождей.
Гулкий маленький автобус вез их по освещенным улицам города. И городской шум врывался в раскрытые окна машины вместе с ветром. По капоту машины, по ветровому стеклу, по лицам скользили блики. Они молчали. Мария Сергеевна скоро сошла. В дверях она оглянулась на профессора. Тот не видел ее. Он думал о своем.
Когда их вернули, Никитин с сожалением сказал:
— Да.
— Да, — ответила Светлана.
— Посиди. Я пойду туда, а то искать начнут. Потом приду. Мне нужно с тобой поговорить.
Где-то в самом носу самолета, ниже, чем были ноги Барышева, на фоне зари четко печаталась фигура штурмана. Тот тоже смотрел вниз, неподвижно сложив руки на столике перед собой. Штурман только на мгновение оторвался от работы. Но Барышев увидел его именно в эту секунду.
