Никто не обещал ее взять. Она просто знала, что такая машина сегодня идет. И за шесть лет жизни на Севере, жизни среди пилотов и механиков, стрелков и радистов, она привыкла обходиться своими силами. Курашева уже догадалась, что Волкова — жена заместителя командующего. Но даже у нее ей не хотелось ничего просить. Приедет на аэродром за час до отлета, найдет экипаж, и они ее возьмут. Ребята возьмут.
— Только не пей очень крепкий.
Санитарная машина, миновав ее, стоявшую у самого полотна, сразу же вильнула, выпала из общего потока автомашин и встала за перекрестком. Тотчас из кабины неловко вылез Меньшенин и пошел к ней, издали улыбаясь и прижимая шляпу к груди. И машины обходили его. Она тоже сошла с тротуара и быстрыми шагами пошла ему навстречу.
— Этого давно следовало ожидать, — сказал Арефьев. — Пятнадцать лет гипертонии да плюс ревмокардит…
И тут второй летчик сказал по СПУ:
Она опешила:
Стоял прекрасный сентябрьский день.
— Идемте, — сказала она резко. — Все идите со мной. — И, не оборачиваясь, первая пошла вперед. Она подвела их к двери в реанимационную. — Кто-нибудь из вас, ну хотя бы ты, — она кивнула скуластому, — сходи в материальную, попроси маски. Семь штук.
Когда Мария Сергеевна узнала о Курашеве, а она узнала почти тотчас, кто-то сказал об этом в ординаторской, еще не было ей известно, что этот летчик оттуда, куда улетел ее муж. Узнав об этом, она сразу поняла, какое острое отношение это имеет к ней. Не договорив фразы, она молча двинулась к двери, спокойно дошла до лестницы и вдруг ринулась сломя голову вниз, снимая на ходу халат и роняя его. Половину дороги до военного госпиталя она мчалась, забыв, что у нее на голове еще осталась врачебная шапочка, и сняла ее уже в проходной.
— Возвращение разрешаю, — ответил полковник.
Курашев уже бывал в этом госпитале на профилактике и на исследовании. И он, как только догадался, где находится, сразу вспомнил расположение, вспомнил, где можно перелезть через забор. Он перелез через него и пошел по тротуару. Еще только светало, и пешеходы почти не попадались ему навстречу. На перекрестке мигал желтым светофор, а в глубине двора дома, что стоял на перекрестке, шуршала метла. И почему-то именно в этот момент к нему пришло решение — разыскать того майора, с которым он «профилактировался» год назад. И он нашел его очень быстро. (Вместе бегали «в самоволку» из госпиталя к нему домой.) Он поднял майора, и тот, уже дав Курашеву свою старую тужурку без погон, брюки и ботинки и разыскав где-то в глубине шкафа восемьдесят пять рублей — столько нужно было на билет, так до конца и не мог понять, что здесь сейчас произошло.
— Улетаю, ослик. Что тебе привезти? — сказал он смеясь.
Волосы у Натальи были длинными, шелковистыми, упругими и отливали рыжинкой. Наташа в свои семнадцать лет уже знала их прелесть и любила их, они приносили ей много радости и заботы, и даже эти ее заботы были для нее радостными. После ванны она подолгу сушила их и расчесывала перед громадным зеркалом, хмуря бровки и притворно сердясь. Она как-то томительно радостно ощущала их тяжесть, когда чуть закидывала назад голову. И не знала, что это с ней такое.
— Я никому никогда не завидовала. А тебе — завидую. Ты нашла, ты все нашла — дело свое, себя. Мне всегда такие люди, как ты, нравились.
И терпеливо, как ребенку, назидательно (Раечка одна умела говорить так, но это даже шло ей) принялась перечислять: Арефьев, профессор из Москвы, Прутко, Минин, Саенко — словом, все, кто мог. И это собрал их Меньшенин. Или Арефьев, потому что после обхода проведут конференцию с демонстрацией больных.
Угрызения совести измучили ее. Но когда она вспоминала День Победы в забытом уже немецком городе, стрельбу, Волкова за спиной, автомат, трясущийся в одной беспрерывной очереди, то вспоминала, как с последним выстрелом в ней впервые стукнулся ребенок, и этот ребенок был Ольга. Она поднялась с постели и закурила — сделала то, чего не делала никогда. Это была уже настоящая тоска. Но ничего изменить, ничего исправить она уже не могла. Теперь надо было изо всех сил удержать дом до возвращения мужа — чего бы это ни стоило. И она поэтому не смогла говорить с ним по телефону.
Голос его звучал твердо, почти зло. Мария Сергеевна, неподготовленная, сломленная этой откровенностью, дрогнула и не ответила.
