— Вот. — Он указал черенком кисти на фигуру каторжанина в правом углу. Тот стоял, чуть расставив ноги, приподняв острое, злое, одержимое какое-то, с запавшими, ожесточенными глазами лицо. Из-под серой арестантской шапочки выбилась на лоб прямая черная прядь. — Это он…
Те сорок пять минут, которые возвысили его над родом человеческим, переродили и его самого. Он уже совсем не тот, каким улетал. И Светлана думала: никто этого не заметил, только она. Ни жена, очень похожая на нее, на Светлану, ни отец его, ни мать.
Арефьев молча глядел на него и был ошеломлен.
Жанна хмельна уже была. И злость эта в ней — Стеша поняла — от любви к ней и от зависти: скучно жилось ей со своим аккуратным технарем. А завидовала напрасно. И с Курашевым ей скучно стало бы, потому что не покоя и уверенности в жизни хотелось ей, а грохота и суматохи, и еще чего-то такого, чего ни сама Жанна не знала, ни Стеша. Это как в жару пить — чего ни попей — жажда не пройдет, а усилится только.
— Ты, пап, не считай себя виноватым. И меня тоже. Хорошо?
— Вы думаете, я люблю оперировать? Знаете, когда я вижу в аспиранте эту всепоглощающую жажду — оперировать, оперировать, оперировать, меня берет оторопь и мне делается не по себе. Врач — это больше, чем хирург. Я — врач. И надо мне было дожить почти до старости, чтобы понять эту простую истину. Не умом — умом-то я ее принимал давно. Но чтобы исповедовать… — Он хотел добавить, что такое же точно он нашел в ней, что это очень важно для него, для работы, но он не сказал этого: она понимала его и так.
— Да ну тебя, — отмахнулась мать. — Че выдумал-то еще!
— Знаешь, Нель, — спустя полчаса сказала Ольга. — Я пойду. Для меня слишком много на сегодня.
— Для твоей болячки — самый.
Ей сделалось грустно. Опадала оранжевая листва с тополей, особенно ярко горела в холодном сентябрьском солнце зеленая хвоя елей, высоким-высоким сделалось слабо-голубое небо — оно словно почужало. Оказывалось, что эти пять дней, похожие на годы, касались и ее с Волковым. Его не было пять лет.
Было прохладно и очень солнечно. Под ногами шуршали опавшие листья. Окна высоких каменных домов, непривычных для их глаз, сияли стеклами; с лотков торговали яблоками и помидорами. Скверы с поздними уже цветами на клумбах пестрели яркими красками, Было много людей. И в трамвайных звонках, в шелесте автомобильных покрышек, в шорохе двигателей, в гомоне человеческих голосов, во всем, что было вокруг, ощущалось щедрое, устойчивое, материковское солнце.
— Но ты же можешь. — Это сказала она уже из комнаты.
А проснулась, неизвестно отчего, на рассвете. Курашев, почему-то уже одетый, стоял перед окном, вполоборота к ней и смотрел прямо перед собой.
Жоглов предложил сделать крюк. Ему хотелось показать город сразу же, и он попросил шофера проехать по кольцу.
Это могла быть «Валькирия». Поплавский знал, что это многоцелевой самолет с дальностью около семи тысяч километров и с потолком в двадцать две — двадцать семь тысяч метров, при скорости около двух с половиной «М». У Поплавского, который отлично представлял, что это значит для него, залегло на самом дне души беспокойство.
— А ты, генеральша, ничего, и подставочки у тебя, и вообще… Поправлюсь — со мной в кабак, потом — на танцы?
Вот эти тридцать минут ходьбы по проселочной поселковой пыли, когда чуть слышно шелестели стебли пшеницы и потрескивали оглушенные зноем кузнечики, словно горело невидимое сухое и тонкое дерево, эти километры, когда далеко впереди покачивались в такт ее шагам крыши села, в которое она шла, как будто шла к чему-то большому и незнакомому, — перевернули всю Нелькину душу. Как-то исчезло все, что было за ее спиной — город, любовь и нелюбовь, сынок ее маленький, какой-то порожний гул коридорных споров в училище, все эти бороды и манеры. У нее было такое ощущение, точно дорога, по которой она шла, не имеет начала и тянется бесконечно.
Майор, не выпуская из руки бокала, ответил, глядя перед собой:
Две эти смерти потрясли Жоглова. В тот момент, когда ему позвонили, он проводил совещание с пропагандистами. Он долго сидел, не отнимая трубки от уха. И не слышал, что говорит очередной выступающий, хотя на другом конце провода уже замолчали. Потом он положил трубку, но не на рычаг, а прямо на стол и начал шарить руками, словно что-то потерял, и кровь медленно отливала от его квадратного лица. Он что-то хотел сказать, но не мог. И губы его вздрагивали.
— Костя, — сказала она, — я знаю, почему приходил Поплавский. По-моему, ты очень нужен ему…
Поплавский хотел просто посидеть в комнате с этими людьми и помолчать. Или выпить с ними молча. В кожаной куртке, что он оставил в прихожей, у него был коньяк. И лимон был. Отличный, сочный, запах его Поплавскому чудился даже здесь.
— Анатолий приедет позже. Это мы сбежали раньше, — коротко отозвался Волков.
