— Это рыбак и бакенщик, — сказал глухо Зимин не оборачиваясь. — Для «Каторжан». — Значит, мысленно следил за ней, пока она перебирала этюды.
— А вы, значит, улетаете к своим больным от нас? Прощаетесь, значит?
— Интересное, — сказал инженер.
Еще не появилось солнце, не различались краски. В комнате было прохладно, скорее всего даже холодно. Дверь на балкон они не закрывали, и все живое тепло и запахи жилья за ночь выветрились. Пахло дождем и мокрыми листьями. Ночью шел дождь. На балконе и возле двери на балкон набежали лужи, и поверх воды плавали желтые листья.
— Ты должна помочь мне, Аннушка, — сказал он.
Ольга только кивнула ему, не найдя в себе силы что-нибудь сказать. Артемьев принял у нее плащ, сам сдал его, потом обнял ее одной рукой за плечи и повел к лестнице, и рука его была теплой и мягкой.
— Ирочка, почему ты не играешь с нею? Ты не бойся. Получу деньги — мы купим другую, даже лучше этой.
— Да она спит же!
Нелька почувствовала себя неловко — за все это утро, за свои мысли и ощущения, словно ее уличили в запретном.
Через десять минут они выезжали со двора. Он сам вел мотоцикл, а она, в тужурке и в брюках, сидела в коляске, хотя ей больше хотелось сидеть на заднем сиденье, чтобы ощущать его руками и грудью, вдыхать его запах.
— Не заперто!
— Извини уж. Не могу в этой коломбине на заднем сиденье ездить.
— Я пришел еще раз поглядеть на тебя, Николай, Через несколько минут мы начнем.
— Нет, Витенька. Кто посмеет меня обидеть!
— Я помню это, — сказал Барышев. А про себя он подумал: «Вот город! У полковника зять в Египте плотину строит, у Светланы бабушка знаменитая, а сама она в МГУ, на третьем… А если спросить вон у того прохожего в нейлоновой куртке, — окажется авиаконструктором. Здорово!» Ему было и весело и горько: куда он со своими надеждами и величием помыслов рядом со всеми этими людьми и башнями!.. «А все-таки, — озорно подумал он, — у нее бабушка. А маршал, маршал-то разговаривал со мной. Со мной, а не с моей бабушкой».
— Они все видели, — сказал Штоков угрюмо, кивнув в сторону Валеева и Зимина. — Я же не сам посылал. Я говорил Зимину. Говорил я тебе?
— Я скоро, — сказал он. — Ты побудь здесь, с мамой. — И быстро вышел.
— Хорошо, я буду очень рада, если мне удастся еще раз оперировать с вами. Спасибо. Только будет ли… — сказала Мария Сергеевна.
Потом он поднялся к себе и стал бриться.
На четвертый день колонна черных «Чаек» и зеленых армейских «газиков» двинулась к затерянному в степи аэродрому. Теперь уже танкисты, артиллеристы ехали последними, а летчики следовали за головной «Чайкой».
— Эх, жаль, командир, невезучий я.
Ольга в детстве своем мало принесла Рите и Сашке радости. Нелька поняла это сразу. И ей была чем-то тревожна родительская виноватость перед Ольгой. Ольге сходило то, что не сходило даже маленькой. И во всех проказах ее была какая-то обдуманная злоба. Нашкодит, разобьет что-нибудь, подерется на улице и ходит с этаким выражением напряженно-недоброго ожидания. А Лариска… Лариску баловали ничуть не больше, чем в любой семье балуют младшего. Но по терпеливости, с которой Сашка в свободные минуты что-нибудь сосредоточенно мастерил для нее — то игрушечную мебель, то самоделку-куклу из старых конденсаторов, пружинок и гаек, по тому, как на рассвете мать одевала ее, младшую, — было ясно: любовь этих очень разных людей достигла той зрелости, которая была от Нельки за семью замками и мучила ее своей недоступностью. Затаив дыхание, охваченная каким-то неодолимым, не обращенным ни к кому желанием, Нелька приглядывалась к ним — Рите и Сашке. Случайные соприкосновения их рук, неожиданные взгляды, такая тихая удовлетворенность, с которой утром Рита собирала мужа на работу, — все заставляло биться Нелькино сердце.
Больше ему ничего говорить и не надо было.
— Я только что закончила. Я очень прошу вас.
— Не дури, Наташка, — сказал Волков, — это спирт.
— Сам. Слабость. И Торпичев помогает. Так вы не возражаете, товарищи?
Но вечер поэзии будет завтра, а сегодня весь день, весь вечер, вся ночь свободны. Ни разу в жизни капитан Барышев не переживал такой полной свободы. Он не зависел ни от кого. Даже денег у него было столько, что он мог бы купить автомобиль. Но он не испытывал желания покупать что-либо: вещь — уже не свобода.
Штурман — тоже старший лейтенант и тоже в мокрой от пота рубашке, и тоже белобрысый, но только такой длинный, что глубины кресла не хватало ему сидеть нормально, — встал с явной неохотой.
Тени от ресниц, занимавшие половину маленького лица, дрогнули, и пошевелились запекшиеся губы. Мария Сергеевна еще постояла над девочкой и потом, коснувшись кончиками пальцев руки медсестры, пошла вниз.
И тон ее голоса, и все в ней не оставляло ему надежд. Первое, что плеснулось в мозгу: «Так долго меня не было. А она! Чертовщина». Это было похоже на пощечину. Он помолчал, заставил себя успокоиться и сказал:
