А потом вдруг случилось что-то странное — проклюнулся какой-то шорох, и он понял — ночная птица прошла недалеко где-то над вершинами. Потом уже подальше прозвучал ее негромкий, осторожный голос, прозвучал еще, удаляясь. Потом вместе с запахом воды от реки пришел тихий плеск. Волкову подумалось, что этот плеск доносился сюда всегда и просто он не слышал его. Потом отчетливо, непрерывно зашуршала, запоскрипывала, задышала, словно в ней только что народилась жизнь, тайга. И больше не было тишины, и не было отдельно Волкова — грузного генерала на подоконнике второго этажа, — и мира по ту сторону окна. И думать Волков мог теперь как-то неповторимо, необъяснимо широко, просторно, ему казалось, что сейчас, именно сейчас он проникает в суть вещей, в суть отношений его с людьми — и теми, которые остались на полуострове, и теми, которые здесь — с маршалом, наверное, заснувшим уже, с Марией, желанной, горькой и вдруг так неожиданно недоступной, с Наташкой, которая сейчас подъезжает к дому, а скорее всего уже тоже спит, и с Ольгой… Когда он подумал об Ольге, он мысленно произнес ее имя, и больным отдалось в душе, на секунду опять отделив его от ночи, но боль прошла и вновь вернулась внутренняя свобода думать.
— Не в том дело, — сказала Ольга. — Ты не обижай ее — не говори так.
— Да.
Жоглов не испытывал ни смущения, ни неловкости оттого, что пришел сюда. Он отметил хмурость художника, но, идя следом за ним и глядя в его плоскую с квадратными, словно приподнятыми плечами спину, обтянутую выцветшей клетчатой рубашкой, подумал было: «Ладно, ладно, старина… Но я тебе все скажу». Алексея Ивановича заботило сейчас не то, чтобы объяснить Штокову смысл решения выставкома, как это он намеревался сделать еще несколько дней назад, а желание передать художнику те свои мысли и соображения, возникшие у него, Жоглова, на партийном собрании завода, который Алексей Иванович и теперь считал своим родным предприятием. Уж Штоков его поймет.
Ее Волков только что улетел на дальний аэродром, и она была грустна. Но к этой грусти примешивалось еще и чувство свободы — тонкое-тонкое, похожее на холодок. Теперь уже ничто не погонит ее после работы скорее домой, отдохнет душа. Она знала в себе, что любит иногда проводить мужа — пусть в трудную, но не очень долгую поездку; и вот эта возможность увидеть в его отсутствие его и себя словно со стороны питала ее чувство к нему.
Он ясно представлял себе, что нужно сказать. Фразы складывались в его усталом мозгу — четкие, точные, но он не мог их произнести — знал, что не успеет. Он даже говорил Арефьеву «ты» для краткости.
Алексей Иванович Жоглов знал город хорошо и показывал его со всею щедростью участника этих перемен. Он мучился оттого, что не может дать гостю то внутреннее зрение, которым сейчас сам видел и внутренность цехов фабрики, и лица людей, которых знал здесь. Он называл места, мимо которых они проезжали, и время от времени ревниво оглядывался на профессора. Показалось ему, что на того город впечатление произвел.
Мария Сергеевна поняла: он спросил, какой сегодня день после операции.
Он прилетел три дня назад, но не мог еще видеть ее, не хватало сил. А он должен был взвесить свою вину и решить, что должно быть дальше, потому что по-прежнему продолжаться эти их отношения больше не могли.
…Ко времени встречи с Жогловым от двух месяцев оставалось ровно половина. Но Климников чувствовал, что не протянет и месяца. Еще до прихода Алексея Ивановича он вызвал машину, благо в палате был телефон, оделся с грехом пополам. Никто не видел, как он это делает, и он несколько раз в изнеможении опускался на кровать, чтобы перевести дух. Потом, когда пришла машина, а он уже оделся, он позвонил домой, чтобы удостовериться, что никого из своих там нет. Он хотел увидеть сына. Все последнее время думал о сыне, видел его во сне, и сердце ныло и ныло, замирая то от нежности, то от тоски. Дома, не снимая плаща, чтобы не тратить сил и не терять присутствия духа, он побродил по комнатам, постоял на пороге сыновней комнаты, оглядел ее. Стол, наполовину заваленный радиодеталями, полуразобранная «Яуза-5» на полу, обычный кавардак среди книг, боксерские перчатки на тахте и, главное, запах. Может, никакого запаха и не было, но Климникову казалось, что он чувствует щемящий запах сына.
— Но зачем? Зачем же?!
Она даже испытывала благодарность к матери за то, что та настояла на своем и отправила ее в колхоз. А то, что вчера пошла к Артемьевым и была там, и мстительно радовалась, слыша, как добрая Варвара Сидоровна говорила с матерью по телефону, это было просто так… Просто так.
Рита отозвалась не сразу:
— Я, право… Видите ли… — начал он.
Он падал недолго, но щедро. И когда он кончился, по взлетно-посадочной полосе двинулись снегоочистители, оставляя позади себя черную ленту бетона среди немереных снежных полей.
Наталья плакала долго, так во всяком случае ей показалось, когда она перестала плакать и подняла голову.
