— Ну что, Чаркесс, достали бы? — тихо оттого, что спазма стиснула ему горло, спросил Поплавский. — Достали бы, если бы она не отвернула?
…Потом, когда он уже ответил и когда взял новый курс, он подумал: на КП сейчас его голос записали на магнитофон. И он, этот голос его, останется теперь навсегда, и пленку, может быть, заберет к себе полковник, а копию подарит Стеше. Или, может быть, полковник сделает наоборот — себе сделает копию.
Мария Сергеевна растерянно поставила банку с яйцами на стол.
Если встречать чужую машину, то уже сейчас надо поднимать истребители: через минуту может быть поздно! Не изменит она курс — и встреча может произойти уже не у границы, а в глубине, над нашими водами. «Да, пора», — мысленно проговорил Поплавский и вслух произнес:
Но сейчас, выйдя от Зимина, она задумалась, отчего однажды мелькнувшая мысль написать Ольгу окрепла и выросла в огромную, предвещающую радость проблему, и, главное, отчего это произошло в деревне. Опять в деревне. Все словно повторилось: она приехала в Шмаково в пропыленном автобусике, тесном и жарком. Все в нем гремело и тряслось, и он был битком забит деревенскими, возвращавшимися из района с узлами, пустыми бидонами, коробками, уставшими, изревевшимися детьми. И весь этот оголтелый, полузабытый мир автобуса в котором все, кроме нее, знакомы между собой или объединены одинаковыми заботами и укладом жизни, не то чтобы ошеломил ее, а внес в душу грусть и тишину. Она смотрела на сытые поля, на уставшие за лето сады, вглядывалась в дома вдоль дороги, по которой, поднимая пыль, катились седые колеса автобуса. И чувствовала, что успокаивается ее душа.
— Пожалуй, вы правы…
— Я не знаю, — тихо отозвалась она. — Если бы я знала.
— Ничего, папка. Себя привези.
— Пора домой… Домой, — повторил Поплавский. — Возвращайся! — Он снял фуражку, наушники, затем ларинги.
«А я ничего, кроме хирургии, в своей жизни не знал», — с горечью подумал он и невольно покосился на руки Меньшенина. Короткопалые, поросшие рыжими волосками, мясистые, они лежали у него на коленях — обычные руки. Настроение Арефьева испортилось, он улыбался, но уже почувствовал, как тоска забирается в душу, и, зная себя, понял — это надолго.
— Он красивый, отец, — сказала Светлана. — Ты его любишь?
За городом ефрейтор добавил газу, губчатые покрышки вездехода взвыли на горячем, отполированном, словно взлетная полоса, шоссе. Ветер уперся в лицо и в грудь. Генерал взялся рукой за кронштейн перед своим сиденьем.
— Ты эти штуки, Ольга, брось… Я все отлично понимаю. Сама когда-то пережила… Не дай бог. Идем.
Сложность их взаимоотношений Мария Сергеевна понимала. Она больше симпатизировала Минину, чем Арефьеву, не доискиваясь до причин этого своего отношения. Но глубины ее души никто не задевал еще так, как задели Курашева и ее муж. Мария Сергеевна вдруг смертельно затосковала о подруге. О подруге, с которой можно всем и в любое время поделиться. А таких подруг у нее не было. И она сейчас позавидовала многим женам офицеров — тем, кого знала. У них был свой круг интересов, дружб. Они были вместе, а она оказалась одна. Они шли со своими мужьями от ступеньки к ступеньке — вместе. А она жила одна, не имея морального права на круг друзей своего мужа. Поэтому ей так тяжело было провожать сейчас Курашеву.
День собирался быть солнечным. Пели птицы — еще редко и далеко внизу, где-то в глубине двора, на деревьях. Шли машины, гудел в отдалении сырым утренним гулом вокзал, и комната тоже казалась частью улицы. Нелька убрала из дому все, что только было можно. Остались лишь тахта, на которой они с Витькой спали, и столик, крохотный, на трех ножках. И теперь посередине комнаты возвышался мольберт с холстом, столик для красок возле него.
— Капитан, — позвали его. Кто-то шагнул из темноты у КП и совсем не по-военному тронул его за рукав. — Товарищ Курашев, я видел, когда вас привезли на вертолете. Кроме вас и полковника, я здесь почти никого не знаю. Я — капитан Барышев. И, знаете, очень рад, что получил назначение сюда. Пять суток я здесь, и все пять суток вы тут в деле.
— А я начинал на Азеле… Знаешь это место?
Ему никто не ответил. Тогда он чуть громче позвал Наталью. А вышла, словно гриб-колдун из-под земли, Поля.
Потом он добавил:
— Нет-нет, — торопливо и словно виновато перебила его Нелька. — Нет, здесь много замечательных вещей, это законченные вещи. И мне никогда не написать так… Честное слово.
По дороге домой — это подумалось ей сейчас — она не могла мысленно связать двух этих дорогих ей людей воедино. А теперь иначе, как вместе, их и не представляла. Светлана предчувствовала разговор, который должен произойти и которого у них так долго не было. Да пожалуй, не просто долго, а еще никогда.
Через двадцать минут Нелька была готова.
