Волков, Поплавский, офицеры штаба, служба наведения, летчики и солдаты у планшетов сознавали, что от перехвата «Валькирии» зависит многое, в том числе и чувство уверенности в каждом из них. Это чувство не только не поколебали, а даже укрепили события вчерашней ночи. Но сегодняшнее… И ответственность, которая ложилась сейчас на него, Поплавский ощущал почти физически. Эта ответственность — не только за свой район, а за большее, значительно большее — в пространстве и во времени. За ним и вокруг него лежала Россия. Он понимал, что теперешний полет «Валькирии» — не последний, это будет продолжаться, если на том берегу океана не убедятся сейчас, что здесь этот номер не пройдет. Но смысла полета «Валькирии» он не понимал. Чего они добиваются? Что это им даст? Он попытался представить себя на месте того человека, который посылал «Валькирию», и не смог. «Наверно, мы очень разные с ним люди», — с усмешкой подумал он. И еще он подумал, что это не все. Именно в это мгновение понял: не все. И когда на индикаторе возникла вторая цель — с севера, а за ней следом на удалении километров на семьдесят — третья, он даже испытал облегчение. Вот оно что! Под прикрытием высотной скоростной машины ведут разведку. Не нарушая границы, а строго параллельно ей, едва, если можно так сказать, не задевая ее кончиками крыльев, спускались вниз, на юг, два «А-3-Д», далеко над морем повторяя все очертания нашего берега.
— Чаю!.. Да-да. Чаю. От кофе у меня уже лицо пухнет.
Когда полковник приказал Барышеву идти в зону и бросить машину, Барышев ответил совершенно ледяным голосом:
А эскадрилья летала. Даже в туман. Барышев, когда были полеты, оставался на земле, слышал переговоры летчиков с руководителем полетов, ждал, когда они вернутся, и уезжал вместе с ними на маленьком автобусе в городок. Он жил дальше всех — в гостинице. Автобус блуждал по ночному поселку, оставляя летчиков по одному, по два — там, где они жили. И молчаливый водитель вез Барышева потом одного. Барышев узнавал уже пилотов по их голосам и в темном автобусе и в небе. А сам он говорил мало — все, что он увидел и пережил здесь, что-то изменило в нем. Даже прощание со Светланой, даже письмо, которое он написал ей с пути, казалось ему отсюда написанным не теми словами. Только сама Светлана не меркла а памяти, а образ ее, словно фотография в проявителе, становился все отчетливей, цельней. И что-то тонкое и светлое начинало звучать в душе Барышева, когда он вспоминал ее.
А потом пришел Фотьев, с которым она ездила на этюды в деревню и от которого она тогда смертельно устала. Устала от его болтовни, от манерничанья, за которым ничего не стоит. Плечистый, громадный, с бородой, в какой-то сверхмодной рубахе и по-художнически мятых брюках, он ввалился не постучав.
— Вы хорошо выглядите.
На табуретке перед диваном стояла начатая бутылка водки и стакан, и селедка, разрезанная крупно, по-холостяцки, и лук.
— Позови-ка Володю.
Соседи справа и слева от капитана — молодые девушки и ребята — сидели, одержимые непонятным ему чувством. Барышев забыл о времени — это напоминало ему первый в его жизни полет в облаках. И Барышев не выдержал. Он, подгоняемый со всех сторон голосом, начал пробираться к выходу.
Она сделала растопыренными пальчиками неопределенное движение.
Это маленькое событие и придало ей ту оживленность, скорее похожую на взвинченность, с которой ока вела себя перед взрослыми. И догадывалась — никто не понимает, в чем дело. Это было хорошо, давало ей какую-то свободу. И она тянула всех, тянула туда, в тайгу, которая здесь вовсе не была тайгой, а скорее напоминала своеобразный парк — здесь были кедры кое-где, и тополя, и даже пихта. Высокие могучие деревья стояли просторно: ствол от ствола далеко, подлесок чуть лишь народился, старая листва и сучья убраны невидимой рукой, точно в «Аленьком цветочке». Но все же то, что окружало этот особнячок — двухэтажный — в каком-то старо-немецком стиле с готическими остроконечными крышами и башенками, крашенными темно-красным, стрельчатыми стенами с частыми, узкими и высокими окнами без рам, в сплошное стекло — несло на себе отпечаток здешних мест. Где-то, может быть, в километре, за асфальтовой трассой и за парниками совхоза, начиналась подлинная тайга. Та же самая, что и на даче, но суровая, заросшая, без тропинок и аллей…
Чаркесс помедлил, глядя рыжими глазами мимо Поплавского, точно припомнил в это мгновение, как летел, и ответил:
Она опомнилась, когда оказалась за столом. Рядом с Поплавским оставался незанятым стул. И там на тарелочке стояла рюмка, доверху налитая коньяком.
— Пошел. Пора. Бывайте.
А потом был удар. Истребитель, выжав до упора амортизаторы, «подвзмыл» вверх на полметра, потом блином, чуть приседая на хвост и кренясь вправо, снова ударился о бетон. Видимо, сгорел пневматик: даже через закрытую кабину фонаря донесся взрыв, а затем шлепанье резины о бетон и грохот ее где-то под плоскостью.
— Вы стираете в холодной воде?
— Если не хочешь есть, мы просто выпьем кофе или чего-нибудь еще. Я ведь уезжаю надолго.
