Работал он скальпелем и своими короткими пальцами — расширял ими рану. И вдруг он сказал, почему это делает руками. Голос его под маской звучал глухо, но внятно. В операционной было тихо, так, точно она погрузилась куда-то глубоко-глубоко. И только с шорохом, ритмично звучал дыхательный аппарат, шелестели одежды на операторах. И когда он сказал, что руками расширяет операционную рану потому, что так легче будет зашивать потом шов и легче пройдет заживление, оба ассистента удивленно глянули на него поверх масок, перевели взгляд на Ольгу и снова на операционное поле. А Ольга поняла, что сказал он это для нее, потому что чувствовал, как непривычно ей все это. Хотя она много раз видела все, она знала: сейчас видит и понимает все иначе.
Барышев не смог ничего ответить, только голову поднял да едва не сломал в пальцах карандаш.
И потащила Ольгу к себе. Она пыталась ее кормить, хотела выкупать в ванне. Ольге было смешно и грустно:
— Вот и все. А остального я не знаю…
Да и человек, которому Волкова представили, сказал низким мягким голосом:
Волкову должен был отдать приказание на штурмовку его непосредственный авиационный начальник, а не общевойсковой командир. Но дни были такими горячими, и воздушная армия в это время обеспечивала большой район боев. Многие ее подразделения, части истребительно-штурмовых полков выполняли заявки наземных войск. И Волков сказал:
Тогда Нелька настроила ее. Они долго ходили по юроду. Выпал первый снег. И день казался широким, просторным, неторопливым. Был такой день, когда все в природе полно наитягостного ожидания — полновесною самого по себе и благотворного. В этом ожидании не было мгновений и секунд, а было время — ощутимое, как талая вода в ладони. И снег, и встреча их — такая внезапная. Нелька окликнула Ольгу в сутолоке улицы. И негромкий, чуть различимый стеклянный звон мокрого снега под ногами — именно звон — и породил это физическое ощущение времени. А главное — свежесть. Все это было свежестью. После тяжелого, серьезного лета — оно у обеих было серьезным, — после трудной, долгой-долгой осени, полной работы, — и у Ольги, и у Нельки — вдруг снег. Вдруг влажный ветер, словно дождь, омывает веки и лоб, холодит губы, касается щек, и от него даже холодно ушам.
Кто-то вел его к полосе уверенно и спокойно. Кто-то из опытных военных — он догадался об этом по стилю. Скованность, которая все еще была в нем, исчезла, словно что-то отпустило под горлом. За несколько мгновений до этого он не видел приборов, а видел один туман, только туман. Теперь он опять увидел приборы и верил им.
— Да она ничуть не моложе нас. Что уж там?
И только здесь, в парке этом, частью которого сделался скверик — была живая земля, и живая трава, и живые, хотя и подстриженные, кусты. И дорожки здесь не покрывал асфальт.
— Ну, все. Одним словом — жизнь. Представляешь все продолжалось, а нас не было. Ты никогда не думала об этом?
Ни робости, ни скованности не испытывал Декабрев, хотя уже в это самое мгновение, а скорее за секунду перед этим понял, что он встретил на своем пути, — нежность, застилавшая глаза, нежность и волнение были в нем. И он не успел этого скрыть, и это стало понятно ей. Она как-то совсем по-иному, чем прежде, посмотрела на него и замолчала.
За полночь пыль затянула небо, завесила фонари над разгрузочной площадкой, покрыла лица, руки, одежду одинаковым ровным серым налетом. И сделалось не до разговоров.
Все это она вспомнила ночью. И долго не могла уснуть. Если бы можно было бросить все и хоть на мгновение ступить на их — отца и Барышева — землю, прислониться горячей щекой к снегу. Взять его в пригоршни и окунуть в него лицо. Университет?
…На бетоне летного поля уже стояла та самая машина. А перед ней было разложено группами то, что она может взять в воздух — оружие. Все соответствовало объявленным параметрам.
И сердце у нее колотилось так, что она даже плохо слышала. Но потом, когда уже вымылась, когда надела желтый от частых обработок стерильный халат, она подумала, робея, что будет лучше, если вернется операционная сестра. Огромный, на одной ноге с тремя лапками на колесиках стол с инструментами пугал ее. Ей казалось, что она все перезабыла. Да и на самом деле — покажи ей сейчас зажим или тупфер, она не отличила бы их один от другого, волнение зажало что-то в груди, она даже дышала неглубоко и часто, и у нее кружилась голова.
Безрукий выпил много и привычно. Не дышал, прижав ко рту тыльную сторону руки. Потом они сели на скамеечку. Безрукий хмелел — словно тяжестью и горечью наливался:
— Хорошо, — сказал Кулик. — Но я хочу, чтоб вы знали, начальник. От меня еще должно карболкой нести.
О том, что четыре новых истребителя пройдут по трассе, знало уже большое количество людей, отвечало за них.
— Прости меня, — сказал он, не дотрагиваясь до нее. Она отрицательно покачала головой. Он повторил еще раз: — Прости… — Наталья снова отрицательно покачала головой и вдруг шагнула к нему — их разделяло только полшага. Она обняла его и сказала:
