«Но жить вместе с бабушкой было невозможно. Ты — человек взрослый. И я говорю с тобой по-взрослому. Их уже мало, но они еще есть, люди, подобные нашей бабушке. Давно не знающие подлинной жизни, они, однако, судят обо всем по-своему. Понимаешь, дочка, у меня хватило бы разума и силы пережить и властолюбие бабушки, и ее жажду быть на виду и оставлять за собой последнее слово. Чего-то можно было не замечать, чему-то не придавать значения, на что-то в конце концов наплевать. Будь это чертой лишь ее характера. Прости меня — я пишу тебе о таких вещах. Но что делать — так сложилось это мое письмо. Ведь, по существу, о том, что произошло со всеми нами, четырьмя людьми: с тобой, с мамой, со мною и бабушкой, — я никогда ни с кем не говорил. Я не говорил об этом и с самим собой. Что нужды? А теперь вот вдруг стало ясно: я не могу молчать. Все это очень серьезно…»
Назревало время перемен. Оно и страшило, и радовало. И только, может быть, одна Мария Сергеевна не находила в себе ни тревоги, ни радости. Как-то так получилось, что грядущие перемены не задевали ее.
Курашев вводил в строй Барышева, все полеты — днем в простых и днем в сложных, простые ночью и ночные в сложных, — все, что должен знать и уметь пилот истребителя-перехватчика, — с ним проводил Курашев. И Барышев уже знал его жестковатую манеру пилотирования. В этом был весь Курашев. Его истребитель не пошатнется, выполняя фигуру. И Барышев не то чтобы рад — он не умел просто вот так радоваться, — а удовлетворен, что ли, обнаружив в этом свое сходство с Курашевым. И ему было хорошо услышать последние слова Курашева — понял, чем они продиктованы: Курашев тоже увидел их сходство. Еще в первом вывозном полете, когда они вдвоем на спарке шли по шестому маршруту, самому дальнему и трудному, с многими изменениями курса, скорости и высоты, он подумал: у майора твердая рука. Тогда, на подходе к дому, низкая облачность закрыла полосу, и только небольшое окно оставалось впереди, но и оно затягивалось уже тягучей, зернистой какой-то пеленой. Курашев ухнул машину прямо в это окно — точно в яблочко попал, и открылся впереди и далеко черный лоскуток аэродрома. Он вышел к полосе настолько точно, что с земли его не поправили и не довернули ни на метр. Сегодня Барышев точно так же посадил истребитель. Ему хорошо было слушать Курашева еще и потому, что он не старался сделать так, не подражал никому, не стремился угодить в точку — просто он так летал и так знал машину и себя.
Декабрев отпустил такси. «Шеф», как их теперь здесь называли, сунув в карман тридцатку, подкатил машину к стоянке, где уже пристроилось несколько других такси, посверкивая в сумерках неяркими зелеными огоньками.
— Я говорила это, сынок. Я и сейчас скажу. Хоть стружки, хоть вахтером на проходной. Но ведь это — завод. Понимаешь, сынок, завод…
Вспыхнули прожекторы, погас квадрат за квадратом свет. И когда они отворачивали — только пожары были заметны на том месте, где светилась, переливалась огнями фашистская столица, город, откуда выползла, залила Европу и теперь угрожала сердцу его родной страны «коричневая чума».
И теперь он понял, что Мария так же обдумывает и «проигрывает» мысленно всю операцию, как это делают и у них в авиации.
— Нет, парень, — усмехнулся Гнибеда. — У меня не старательская артель. Вот тебе шофер Кулик. Вот его машина. Машину-то узнаешь? Вы ее всей бригадой били, а он ее собрал. Посмотри, Толич, машину-то… В первый рейс ты пойдешь с ним. Трассу покажешь, погрузку, выгрузку. Документы на машину у него в порядке, только вот гроши он должен получить. У человека грошей нема.
Оно и сейчас стояло, и было видно ему — только достроенное. И времени миновало над Сортировкой и над ним, Декабревым, ни много ни мало к этому мгновению — семнадцать лет.
— Штурман, — сказал Волков, — иди, штурман, сюда. Ты же умеешь. Иди. Садись. И подержи хоть немного… Да, вот так. Легче только. Еще легче. Я буду помогать. Пока, потом я возьму управление.
Она удалялась медленно, но неотвратимо.
