Он тогда проспал долго и проснулся оттого, что приснилось ему, будто вброд ведет свою тридцатьчетверку через какую-то неизвестную еще речушку в низких берегах; танк перед собой катит отполированный солнцем и ветром валик прозрачной светлой воды, вода нет-нет и попадет под броню сквозь неплотно прикрытый люк, прямо на грудь — надо было прикрыть его поплотнее, да руки рычагами заняты, не оторвать. Или он ранен, левую руку ломит — не понять. И проснулся. И увидел над собой лицо женщины, нечетко увидел — точно сквозь дымку, точно пастелью написанное, а потом увидел две звездочки слез на ее ресницах — и понял: жена это. Его жена. Та самая, что осталась тогда, больше года назад, в этой же квартире, на этой же тахте, исцелованная, теплая, тонкая.
И, оборвав себя на полуслове, глядя через пенсне куда-то мимо Марии Сергеевны, он вдруг сказал отчетливо и тихо:
Для Арефьева вопрос о переходе в онкологическую клинику был решен — и не сегодня, не сейчас. Исподволь, издавна он подумывал об этом предложении министерства, оттягивая всякий раз решительный ответ, ссылаясь на разные причины — просьбы обкома, на занятость, которой он не мог прервать без ущерба для дела. Это приглашение он получил до приезда Меньшенина. И, вероятно, Меньшенин знал о нем, но не заговорил ни разу. Не заговорил о нем и сам Арефьев. Но если прежде эта возможность принять клинику рисовалась ему как достойное продвижение, теперь он иначе отнесся к этому.
Что он мог, что он успел в штатской жизни, водитель танка?
— Свято место не будет пусто… — отозвался Арефьев, и улыбка тронула его лицо.
Кулик бухнул свою ношу на землю перед Гнибедой и усмехнулся:
Мария Сергеевна согласно кивнула.
Туман рассеивался. Уже видны были посадочные огни вдоль взлетно-посадочной полосы, была видна вблизи и сама полоса. И виден был темный силуэт непривычной чужой машины.
— Спит твоя Светлана, — ответила та, наклонив свое лицо к Светлане и приглядываясь к ней. — А что, при ней стесняешься?
— Ерунда, — сказал он. — Может быть, он и народный — все равно. К нам в бригаду приезжал народный. И тоже скрипач — он был совсем другим.
— Здравствуйте, капитан.
— Ты знаешь, девочка, меня отзывают в Москву?
— Людка — это человек, — сказал Гостевский. И он в преддверии поездки поднял капот и полез туда, блестя вытертыми о сиденье штанами, чтобы не послали никуда в это время.
— Но и не торопись?..
Потом он вернулся к своему ночлегу, убрал остатки костра и пустые раковины. И когда он вывел машину на трассу, на песке остались лишь следы тяжелых колес да вмятина там, где он лежал, но по ней уже нельзя было догадаться, что в этом месте человек провел ночь.
Полковник взял из подставки простой карандаш и осторожно и неумело поправил рисунок, чуть касаясь бумаги. Помолчал. Потом нашел шарж и на самого себя — Барышев сделал это просто так, не для газеты. Но листочек лежал тут же, в общей стопке. Крохотный человечек с мужественным лицом и с широкими погонами на узких детских плечах.
— Отец-то ведь… Переводят его…
— Мария Сергеевна, можно начинать.
Движение, шелест газет в бабушкиной комнате прекратились. Потом возникли снова, и потом бабушка вышла в гостиную.
Здесь, на площади перед конторой, было много машин и людей. Здесь был и Гнибеда — маленький и юркий; он словно не замечал «тяжелой бригады», занятый другими водителями.
— Я сейчас накормлю тебя, — сказала Ольга, вставая, и сонно пошла на кухоньку — как была в рубашке и босиком, убирая со лба спутанные волосы.
— Готовлюсь, профессор.
Но Барышев считал, что тем более новая машина должна была «лечь» им в душу — пусть не так глубоко Нортову, а вот уж Чаркессу безусловно. И тревога, и плохо скрытая боль в голосе майора удивили Барышева.
