— Да, профессор. Но то, что сказали вы, имеет отношение только к одному магнитному полю — к магнитному полю учителя. Все, видимо, зависит от учителя. Но я убеждена, что наступает момент, когда отношение «учитель — ученик» или исчезает, или должно перерасти в более высокую и более совершенную форму — «соратник — соратник». А?
И вдруг она поняла, что он приходил сюда не произносить речь, а поговорить, что ему хотелось высказать ей много. А она не сумела ему помочь. Она подумала, что, в сущности, ни она, ни ее товарищи не знают Арефьева.
«Я иду над океаном. Иду — это так принято говорить у нас — ты привыкнешь к этому. А я иду над океаном. Ты знаешь, что такое океан? Ты думаешь — это просто много воды, что это просто большое море? Нет. Не-е-т. — Он так и написал свое «н-е-т» с черточками, как бы произнес — даже голос Барышева слышался в этом слове. — Я и сам так думал когда-то, как думал и о пустыне — это просто много песка, много безлюдного пространства. Я еще и сам не знаю точно, что это такое — океан, но всякий раз, когда мой истребитель идет над нашими водами, когда мне видно с высоты десяти — двенадцати тысяч, как медленно дышит он, вбирая солнце и зажигаясь им изнутри, чтобы потом при выдохе погаснуть — до черноты, понимаешь, он становится черным, как небо космоса, словно у него нет дна — я понимаю, что океан — это много, много больше, чем большое море — это я сам, это ты, ну — как небо над головой… Ведь оно не над головой — оно же вокруг — небо-то. Оно — вокруг, оно припадает к самой земле — в миллиметре над бетоном взлетно-посадочной полосы — уже небо. Понимаешь — в миллиметре!»
И по виноватому и просветленному лицу жены понял: она рада этой встрече. И она уйдет с ней…
А Барышев подумал, что действительно Чаркесс прав — главное, впереди машина. Та самая, которую он видел зачехленной и с часовым возле нее, год назад.
— Идите мыться, Волкова, будем работать…
Теперь только вблизи было видно, что машина побывала в аварии. Серебряночкой прошелся по движку, предварительно промыв его струей кипятка. И, уже подогнав машину к конторе, увидел с высоты своего сиденья в бурьяне старую раму с мостами на колодках — «Колхиду». Сходил туда — глянуть. Полуоси были на месте и редуктор. Тормозные колодки еще были там с хорошими накладками, — поснимал их на всякий случай. Часа два провозился, благо механик Гнибеда еще не появлялся, а машину надо было предъявлять ему.
К ночи развели костер. Он потрескивал, озаряя их лица, и были слышны плеск реки и отдаленный гул большого города. Потом гул затих. Лишь изредка было видно, как среди строгих дежурных огней на том берегу проплывали яркие глаза автомобилей да проползал время от времени со светящимся, как у светлячка, телом автобус. Потом и это прекратилось, и остались одни огни пристаней — большого речного порта. Отражения этих огней горячо плавились на черной уже и таинственной в своей черноте воде, и даже самого слабого огня на том берегу хватало, чтобы лечь каплями бликов через всю ширину реки.
Гнибеда нашел время и для Кулика. Он подкатился к нему. Глянул снизу вверх остро и внимательно, отвел взгляд.
— Во-первых, это не твое частное дело, генерал. И такие предложения не делают просто так — откажется, так другого найдем. Здесь самоотвод не пройдет… А во-вторых, как же мне быть против, если я тебя знаю больше, чем ты сам себя знаешь?
И все-таки в глубине души она не верила, что Барышев мог измениться, — видимо, в его большой и сложной жизни возникло что-то такое, что целиком забирает все его внимание и силы, мешает ему.
Волков не выключал двигателя. Он педалями и рулем компенсировал стремление машины развернуться в сторону поврежденного мотора. Правый движок был на предельных оборотах — выл с каким-то звоном, даже щекотно стало ушам. О втором пилоте Волков вспомнил, когда устали руки. «Где он там? — подумал он. — Заснул?»
