Бабушка смерила ее взглядом, увидела стиснутое в руке письмо. Насторожилась. Взяла у Светланы то, что она принесла. И уже с порога своей комнаты спросила:
Потом он вернулся к костру. Не подбрасывая топлива в огонь, завернулся в куртку Гнибеды и лег так, чтобы ему было видно небо и над ним, и там, у горизонта, над морем, где оно было чуть светлее ночи.
Волков выговорил это, внутренне усмехаясь, видя, как лицо мальчишки напряглось, почти сошлись над переносицей тонкие брови, как сверкнули и ушли вглубь черные его глаза. И понял, что немало труда стоило Володьке сдержаться, — даже сапогами переступил, и руки его, опущенные уставно, пошевелились. Волков почему-то не допускал мысли, что у Володьки и Натальи может быть что-нибудь серьезное. Блажь это — поблажат и пройдет, но он уступил Артемьеву. И разговаривал с обоими с легким сердцем, позволяя себе любоваться их молодостью и смущением. Только где-то в глубине души была догадка — не прав он и нехорошо все это выглядит, не по-отцовски.
— Счастливо, семнадцатый. Удачи тебе, тяни, милый, здесь недалеко, — ответил Волков. Ничего другого он не мог сделать для погибающего экипажа. Итак, после первой атаки полк потерял две машины. Во время второго захода увидели, как разворочены внизу бункеры командования и управления. И штурмовики ударили по ним — по этим еще пылящим смрадом руинам, и снова все заволокло гарью и дымом. Еще один Ил не вышел из пикирования, и на том месте, где он упал, возник огромный шар пламени — взорвался бензин и оставшийся боезапас.
Замполит хмыкнул, поглядел на Нортова и ответил:
Маленький зал ожидания переполнен. Вряд ли здесь, на промежуточном аэродроме, скапливалось когда-нибудь такое количество пассажиров сразу. Женщины кормили детей, переговаривались негромко и неторопливо, как, очевидно, говорили они на столичных и южных аэродромах — они были почти дома. Мужчины слонялись по аэровокзалу, толпились в коридорах и крошечном буфете. Под открытым навесом на сером брезенте, расстеленном прямо на снегу, грудились вещи — своеобразные вещи северян, возвращавшихся из долгих отпусков: огромные игрушки, какие-то ящики, спиннинги и ружья в чехлах, свертки, перевязанные ремнями магазинные коробки. И всю эту громаду вещей и людскую толпу привез в своем чреве маленький самолетик в конце поля. Появился седой мужчина в поношенной тужурке ГВФ с одним широким и двумя узкими шевронами на рукавах. Он негромко сказал, что по причинам, понятным товарищам (он так и сказал — «товарищам»), предстоит задержка. Возможно, на целые сутки. Им здесь готовы оказать гостеприимство. Вездеходы подойдут с минуты на минуту.
Не знал Декабрев и не узнает никогда, что солдаты, работавшие здесь, проводив комбата в санитарную машину и послав вместе с ним, с его телом, трех бывших сержантов (тогда санитарными линейками были большие и вместительные фургоны на шасси ГАЗ-51) и одного младшего лейтенанта — всех из авиации, — нашли в сквере место, выкопали пожарными лопатами, разобранными словно по тревоге с пожарных щитов на пакгаузах, могилу. И отправились для переговоров с милицией и местным начальством, соорудили обелиск — здесь же, в мастерских. Сами.
— Я, помнится, говорила вам, молодой человек, что мне обещали… И я откладывала свой визит к вам до тех пор, пока это обещание не осуществится. Теперь все изменилось. На Большой Грузинской у меня хорошая квартира. Обставлена и приспособлена для жизни и работы. Более того, у меня есть договоренность в отношении вашего поступления в Институт международных отношений, на отделение стран Восточной Европы.
Между тем их обходили, обтекали знакомые и незнакомые в одно и то же время люди. Никто не оглядывался на них, никто не задерживался, точно не только Главный конструктор принадлежал к их кругу, а и Волков тоже. Он чувствовал это и волновался все больше.
Людмила готовилась к госам. Потом сдавала их. Дом, Ирочка, часть Людкиной работы в клинике как-та сами собой перешли к Ольге. И когда в один прекрасный день все закончилось — вокруг Ольги словно тишина наступила, и она поняла, что устала смертельно.
Когда Ольга опомнилась, за окном операционной было темно. И нечеловеческая усталость давила ей на плечи, ноги не держали ее. Из рук все валилось. Она плохо слышала, что говорят вокруг, перед глазами все плыло и качалось. И она едва добрела до своей перевязочной и легла на жесткий диван. Минин вошел к ней минут через двадцать. Уже в обычном халате с вышитыми красной ниткой инициалами над карманчиком. Она поглядела на него, не узнавая…
— Я не стану от тебя скрывать. Я хочу сделать из тебя операционную сестру. Ты знаешь, как это много для оператора и для операции — операционная сестра? Это очень много. — И, уже уходя, он добавил в дверях: — На днях целая бригада летит в Дальний. Отбирать больных. Меньшенин недаром здесь был. Ты летишь тоже. Поняла?
— Пойдешь за мной. Не отставай. Сначала на заправку.
