Прошло много лет после того полета, и много раз он летал и этим и другими маршрутами, но из памяти все не выходил этот человек. Словно наваждение какое-то. А летел он, отец Светланы, — тогда уже отец — почти без копейки денег: все отдал, оставил дома — горько, с маху решась раз и навсегда… И за его плечами уже были и любовь, и тоска, и война — с грохотом танка, с дрожью рычагов и педалей фрикциона, с гарью и кровью. И институт. И еще одна странность была у него, отца Светланы — Дмитрия Софроновича Декабрева, — в воспоминаниях своих о давнем и недавнем прошлом он никак не мог расставить в хронологическом порядке — войну, любовь, женитьбу, рождение дочери, институт свой. Словно все это происходило сразу, может быть, такое ощущение было у него оттого, что все это он мог только условно считать минувшим, прошлым, что ли, а на самом деле — он и сейчас жил в том времени. А тем более тогда, в первом своем перелете через всю заснеженную Россию. Растерянное, смятое всем происшедшим с ними лицо жены возникало в его воображении ни с того ни с сего на фоне заснеженного поля перед Вислой — на фоне беззвучных (потому что звук помнить нельзя, а если можно, то — только во сне) взрывов — видимых ему через смотровой триплекс его тридцатьчетверки. И он тогда не мог отделаться от ощущения, что его тридцатьчетверка осталась на краю взлетного поля Шереметьева, возле самого бетона.
— Служи, солдат… Насчет полковника — будь в надежде. Присмотрю.
Но в кафе, многолюдном и шумном, куда они зашли, неся на лицах запах снега и холода, Ольга притихла.
Так и остался трактор на полпути к стройке. Остыл живой запах масла и солярки — истек к знойному небу, ушел в землю. И возник запах иной — тревожный всякому, кто пустил в сердце свое технику. Запах мертвой машины. Поснимали с него все, что было можно: радиатор, приборы, сектор газа. Магнето унесли, трубки и трубочки, отодрали вентилятор. Обнажилось его естество — словно горячий степной ветер сжигал постепенно плоть, покрывая пылью и песком рабочие поверхности. Мальчишки бегали в степь к нему играть. Сначала ЧТЗ сходил у них за «тридцатьчетверку», подбитую в бою и осажденную немецкой пехотой. Сашка это стерпел — только молчал, темнея лицом, следил, как возится там пацанва. Но когда они вообразили, что это «королевский тигр» T-VI, принялись бросать в него бутылки с водой, с карбидом, когда ударили в ЧТЗ сухими комьями земли, которые, разбиваясь о тусклый черный металл, о блестящие натруженные траки, взметывали облачка седой пыли, словно это были подлинные попадания подкалиберных снарядов, Сашка не выдержал. Он дал им жару — по-взрослому всыпал двоим, а остальных гнал до самого поселка. И с тех пор к трактору не подходил. И не мог играть с мертвой машиной. Только по ночам снилось, что восстанавливают ЧТЗ. Сам себе снился за работой. И спросил отца нарочито небрежно:
— Разрешите получить замечания, товарищ майор.
— Прости меня, пилот. Но я знаю — ты не спишь. И я пришел.
Тот отпил глоток. В пакетике, что сам вынул из правого кармана безрукий, оказались соленые огурцы, кусочек сала и хороший, пахучий, граммов на двести, ломоть черного хлеба.
Лесок был редкий. Жиденькие березки, едва ли не новорожденные лиственнички с молодой шелковистой еще хвоей росли здесь, словно после пожара, но на самом деле пожара здесь не было. Просто прошли здесь лесорубы, трелевочные тракторы, оставив после себя синие пни, колеи, заросшие уже травой и залитые дождями и туманами.
Он судорожно глотнул. Второй пилот спросил:
— Я никогда не получала таких писем. В них все как на ладони. И здесь нельзя отвечать по-другому — на это надо отвечать так же, а женщине это трудно. И я подумала, что тебе трудно… Потому что нам всегда хочется — и с этим ничего нельзя поделать, — оставить себе капельку слабости, оставить время на раздумье и немного поколебаться.
— Не понимаю, чем же? — Толич еще ни разу до этого не посмотрел в лицо Кулику, а тут глянул. Задержал взгляд и отвел. Посмотрел на «Колхиду», которая в сутолоке других машин была заметна своей свежей краской, снова присвистнул и пошел к ней, не вынимая рук из карманов куртки. Кулик пошел следом.
— Красивой стала. Взрослая. Есть у тебя уже жених-то, поди?
— Перегонщики, Нортов. Они являются дважды, а то и трижды в день. И на завод их увозят на «Антоне-втором».
— Есть, далеко только. Да он, наверное, про меня и забыл, — сказала Ольга.
Подъехал аэродромный «газик» с тремя разноцветными фонарями над кабиной. Из него вышли люди, помогли Барышеву выбраться из истребителя. И кто-то из них сказал, что чужая машина села вслед за ним.
Мотор заглох, в открытые окна тек густой, прогретый солнцем, насыщенный запахом зреющего хлеба и спелых трав воздух. И это всего в нескольких десятках метров от шоссе, по которому с гулом проходили тяжелые машины.
