Рейс прошел нормально. И больше того — с грузом «Колхида» шла лучше ЗИЛа Толича. И через два-три часа Кулик начал того догонять. И столкнулись они в дверях кафе «Сосенки» — на вершине перевала, в большом и почему-то невероятно пыльном селе Сосновка. Толич уже поел и выходил из кафе, а Кулик только что подъехал. Они не сказали друг другу ни слова. Встретились взглядами и разошлись. И Кулик, выбирая себе еду у стойки, услышал, как взревел двигатель бригадирской машины. Но Кулик не испытывал к Толичу ни вражды, ни неприязни. Даже обиды не было. А было одно лишь спокойствие и убеждение, что так вести себя человек, мужчина, не должен.
Полеты в «простых» условиях — это когда облачность не выше трех — пяти баллов, в «сложных», когда лишь ВПП была свободна от сырой, заволакивающей гортань и глотку мглы. Все это буднично называется «вводом летчика в строй». Имей ты полную грудь орденов, будь семи пядей во лбу, думай о себе что угодно по ночам, пользуйся оглушительным успехом за тощим столиком гарнизонного кафе — не избежишь этого младенческого состояния, если ты хоть на месяц оторвался от ручки управления или если тебя здесь не знают еще и не видели в воздухе.
Теперь онкология. Она давно пощемливала ему сердце — своей остротой. И можно попробовать еще раз. Он предчувствовал в себе второе дыхание — оно должно было начаться там.
— Я ведь женился в девятнадцать лет… В училище. Привык, знаете ли. — Он помедлил и вдруг спросил коротко: — Как вам новая машина?
После демонстрация машины все снова поднялись в зал. Речь шла не только о будущих путях развития авиации. И это отвлекло Волкова от его раздумий.
В своей комнате Светлана застала мать.
У каждого человека есть своя особая история. Состоит она из запахов и цвета, пронизавших все существо когда-то давным-давно на самом раннем рассвете, настолько раннем, что потом и не решить — то ли это был на самом деле рассвет, то ли забрезжило сознание. Это и фигура отца со спины, и тишина чердака, и звезды в щели крыши. Была такая история и у Кулика. Наверное, была — ведь смутно помнит, как ездил на бочках с гудроном — трактор тащит сани, на санях эти бочки. Земля движется медленно-медленно, можно соскочить на дорогу — в пыль — и шлепать рядом, можно даже обогнать ЧТЗ и увидеть усталое, но такое знакомое лицо тракториста, поймать на себе его взгляд, полуулыбку. И припустить потом впереди трактора на полкилометра. А потом, сидя на обочине, с невозмутимым видом поджидать его. А вокруг испепеляющее солнце. И кузнечики, маленькие невидимые работники в пропыленной, сожженной солнцем траве, и небо белесое, и марево над землей такое, что гряды сопок лишь смутно маячат по обе стороны громадного распадка, где идет строительство. Что там строили? Не знал этого Кулик. Когда-то знал, а теперь не смог вспомнить. Строили, и все. И отец — мужчина в громадных сапогах, в брезентовой куртке, с рассветом отправлялся на бетономешалку и возвращался затемно, так вот и осталось от него лишь огромная фигура в светлом проеме двери, когда уходил, да в темноте голос с хрипотцой, срывающийся на крик, — потому что за день привык перекрикивать грохот бетономешалок. Да еще запах его. Набегавшись за день, Сашка просыпался ночью, когда возвращался отец, не от шума, а именно от запаха. И было все это в сорок шестом и в сорок седьмом. И есть было нечего тогда, мать готовила им щи из лебеды и затирку. А осенью и зимой — драчены, черные лепехи на рыбьем жиру из картошки, «драла» ее вместе с кожурой на терке. И жарила.
В зале осталось несколько человек — членов правительства и высшего командования вооруженных сил страны.
Мысленно представляя себе снимки воздушной разведки, привезенные капитаном из штаба фронта, Волков вглядывался в систему немецкой обороны, открывавшуюся ему с высоты полета. Траншеи, позиции артиллерийских батарей, зарытые в землю танки с палочками стволов, обращенных в сторону фронта, не вызывали в нем сейчас прежнего охотничьего азарта. Он искал то место, которое на снимке было обозначено еще в разведотделе чернильными пометками. И лучшее доказательство того, что он нашел то, что искал, открылось само — вдруг ожила необыкновенная для этих последних дней войны система противовоздушной обороны. Сплошной стеной встали перед ними разрывы. Подавить ПВО врага силами одного полка штурмовиков нечего было и думать. Да и нельзя терять времени на это. Удар волковского полка пришелся по самому центру чуть приметных на местности возвышенностей — это и был командный пункт шестой армии. Но и штурмовики не все вышли из атаки.
Через десять минут их снова достали истребители береговой обороны. Когда их заметили, Волков приказал сосредоточиться. Машины сомкнулись. Волков знал, что их хватит всего на одну атаку — потом они вынуждены будут уйти, чтобы не упасть в море. Так оно и было. «Мессеры» атаковали вяло, словно нехотя, но это была только видимость: пушки истребителей действовали безотказно. Огненные трассы прошли над головой Волкова и погасли впереди. И тотчас застучал пулемет.
