— У меня беда, дорогой Игнат Михалыч, дочка, старшая моя дочка уходит из дома. И никто из нас не знает отчего. Кажется, она и сама не знает отчего.
Курашев под солнцем щурился и улыбался застенчиво и неопределенно. У него был такой вид, словно он только что проснулся после долгой ночи и вышел на порог, под солнце.
— Старику покажу, — ответила она не задумываясь.
Штоков умер от старого недуга, который давно сделал его таким медлительным.
— Хорошо.
— Пробуйте, — сказала она нараспев мелодичным молодым голосом. Руки ее, красивые еще, полные, плавно двигались над столом, когда она расставляла чашки, блюдечки, розетки под варенье. — Сама варила. Крыжовенное. Мой все не верил, что на Дальнем Востоке может быть хороший крыжовник. А я взяла да посадила туточки вот, в скверике. Вот он и вымахал. И скажу вам, Алексей Иванович… я не ошиблась?
Колеса упруго шуршали по асфальту.
— Ну и молодец.
— Мы, кажется, служили вместе?
— А меня Стешкой зовут. Отец у нас волжанин был. Всех так поназывал: Стешка — это я, младшая, брат — Федор, брат — Егор.
— Мария Сергеевна, вы как главный терапевт. В десять утра уже на работе!
Стояли изнурительные, жаркие, без конца и без края долгие дни. Сашка вставал на рассвете и в трусах и в белой майке босиком выходил на крыльцо. Озирал небо и тихо, но яростно ругался. Нелька, спавшая в летней пристройке, слышала и как он вставал, и как шел, шлепая по чистейшим половицам, пил большими глотками воду, и капли с его широкого, с ямочкой, черного от невозможности выбрить подбородка тяжело падали на пол. И все это Нелька, закрыв глаза, видела. Здесь, за дощатой щелястой перегородкой, она открыла в себе способность видеть то, что нельзя видеть одновременно. Она видела, как прохладный комок воды, светясь серебряным светом, катится в гортани у Сашки, видела, как падает эта капля с подбородка, видела, что за сенями в это время сиреневые ранние сумерки. Она видела даже, как зреет хлеб. И у нее по спине, от вдохновенья и проницательности, бежали мурашки. И она видела в то же время, как на семейной кровати, раскинув красивые полные руки, едва прикрытая полотном до пояса, досыпала последние мгновения Рита.
Вечером посыльный вызвал Курашева в штаб. Это не на полеты.
— Да, мама…
Теперь глаза Ольги сияли. И вдвоем с Людкой они помогли генералу раздеться. Людка кинулась в комнату убирать с диванчика Иринкину одежду, приготовленную на утро.
А Володька и сам волновался до того, что почти не видел дороги впереди, и всегда холодные его строгие руки на руле вспотели. Он хотел сказать ей, что и он не представляет ее у себя в доме — эту взбалмошную, красивую, с диковатыми глазами, до полусмерти желанную девчонку. Там бревенчатые, нештукатуренные стены, как почти у всех в селе. Там чистые некрашеные половицы из широченных, что твои ковровые дорожки, сосновых досок, и крыльцо, прочное, широкое по-уральски — чтоб хотелось взойти по нему.
— Давай в госпиталь. Кровь есть. Три литра. Тебе повезло: отменена операция одному пилоту. Там тебя ждут. Вот так.
Поля испуганно глядела на Марию Сергеевну.
Она ушла, а он снова стал думать, как-то очень обстоятельно — работал. Даже видел мысли свои, словно писал их на листе бумаги. То, о чем говорил ему в больнице Климников, и то, что он сейчас прочитал, сливалось в его представлении в одно. Если бы на месте Климникова был кто-нибудь другой, если бы записки принадлежали не Штокову, а, допустим, Зимину, не говоря уже о Валееве, если бы все это он выслушал на заседании студенческого поэтического клуба или на худграфе в пединституте от лохматых, ужасно смелых живописцев, — он, пожалуй, усмотрел бы во всем этом стремление чего-то добиться лично для себя, что-то оправдать. Ну хотя бы неумение видеть жизнь, растерянность перед ее сложностью. Но Штокова он уважал, хотя считал его несовременным, каким-то оторвавшимся от живой действительности. А вот ведь как думал и рассуждал человек!
Девчонка, видимо, ждала звонка себе и ответила поскучневшим сразу и чужим голосом:
— Теть Катя, значит, вы мне верите? Верите, что когда-нибудь у меня получится что-то настоящее?
— Ребята, что случилось?
Она думала так, а Меньшенин говорил, и она в эти мгновения почти не слышала его, но понимала, что он говорит.
Ее глаза осветились насмешкой, и в них было еще любопытство. Пожалуй, она и ждала его с этим выражением, но она сказала очень просто:
Спустя двадцать минут — после обоюдной неловкости — сидели они в кубрике катера и солдаты с той удивительной спокойной неторопливостью, что бывает именно у бывалых солдат, угощали их ухой. Перед маршалом, Волковым, перед Марией Сергеевной на газете лежал хлеб и деревянные ложки. И когда начали было есть, старший солдат поглядел на младшего. Младший на старшего. Потом старший глянул на маршала.
Уйдет чужой от границы сию секунду — Курашев сможет вернуться. Поэтому полковник не отходил от аппаратов ни на шаг — где-то в самой глубине его сердца жила надежда на такой оборот, и он в этом случае не хотел терять ни мгновения — он вернул бы Курашева тотчас.
