Она лежала на спине, закинув руки за голову. И потом повернулась и посмотрела на Витьку. Он любил спать на животе, обхватив подушку руками. Она смотрела на него и понимала, что всегда будет благодарна ему за его терпение, за то, что он дал ей опору в трудную минуту. Но никогда она любить его не сможет. А он не спал. Он открыл глаза и вдруг рывком сел в постели, привычно нашел сигареты на столике, закурил:
Нелька не понимала, что происходит с ней. Она взяла из постели Лариску, умыла ее. Та спрашивала, тараща сонные глазки:
Маршал убрал руки, выпрямился в кресле.
— Ты же не должна. Тебе домой пора. К папочке, мамочке. А ты тут с нами, с чахоточными, валандаешься…
Потом они пошли снова, все дальше и дальше уходя от дома. Мать сказала:
Он движением руки и глаз остановил Волкова, который хотел было ответить, что это не сложно, что исполнение этого желания зависит лишь от того — располагает ли маршал временем, потому что нужно лишь время…
Она молчала, стиснув зубы до ломоты, закрыв глаза, не замечая, что по щекам катятся холодные злые слезы, скатываются с подбородка и падают, оставляя темные маленькие пятнышки на белой кофточке, в которой еще несколько минут назад — с отцом и маршалом она чувствовала себя милой, взрослой, озорной — тоже видела себя со стороны вполоборота.
Они не разговаривали. Волков, словно при дневном свете, видел близко перед собой сияющие глаза Марии Сергеевны. И сияние их было необыкновенным — они сияли темной глубиной зрачков, заполнивших ее глаза. Ее лицо заострилось, но было спокойным, даже скорее грустным от скорбных складок, пролегших от уголков рта и над прямыми длинными бровями.
Людмила оделась и умчалась. Ольга пришла к нему и села рядом. Некоторое время они молчали.
На исходе третьих бесконечных суток, в сотый раз щупая пульс, она ощутила под пальцами упругие четкие толчки. Артериальное и венозное давление тоже было близко к норме. И только сейчас она поняла: Коля будет жить. Она поднялась с того места, где просидела столько времени. Палата поплыла перед ее глазами, и ей пришлось даже опереться о стену.
— Опять на автобусе? — глухо спросила в темноте Наташа.
— Ничего…
Он не подозревал даже, что Штоков прожил такую необычную жизнь. Родился на прииске. Отец Штокова — он был, должно быть, громадным, с широченной и плоской, словно придавленной, грудью, носил едва ли не из десяти аршин сатина сооруженные шаровары, — не работал в артели, а добывал золото сам, «вольно». Уходил на старые отвалы с лотком и мыл там в полуиссякшем, ушедшем уже вглубь ручье. Мыл там, где никто уже не мыл, и не искал подобно иным «вольным» старателям свою жилу, жилу для себя. А мыл тщательно, с любовью к этому делу и без любви к самому золоту. Оттого жили бедно.
За кого они приняли этого пожилого человека? Может быть, посчитали дачником — неподалеку были дачи, целое дачное объединение «Заря». У Меньшенина никогда никакой дачи не было. И не будет, потому что не нужно ему это.
— Знаешь, — сказала Ольга. — Я всегда считала, что ты любишь… В общем, что тебе нравился Ленька… И…
— Ты помнишь, как его оперировали?
— Очень, очень рад. — Валеев с достоинством встретил Жоглова. Проводил до кресла. Он не выпускал изо рта трубки, лицо его, плоское, точно рубленное топором, и маленькие глазки голубого цвета были спокойны и хранили достоинство. И вся фигура художника в свободной вельветовой тужурке, в берете, сдвинутом на затылок, вся осанка его — все выражало приветливость и достоинство.
— Миша, — немного помолчав, сказала она, — ты очень горяч, ты сначала подумай, прежде чем решать там.
Мария Сергеевна и в машине не выпускала из руки холодных жестких пальцев Курашевой. Когда подъехали к воротам, Мария Сергеевна ждала, что Курашева спросит: «Вы что — здесь живете?» Но Курашева ничего не спросила — то ли думала все еще о своем, то ли давно догадалась, к кому она едет.
Володя мягко поздоровался, открыл ей дверку, потом обошел «Волгу», молча сел на свое место и молча тронул машину с места.
Он шагал, не оглядываясь, через двор, как всегда.
Здесь, в отделении, больные жили подолгу, по нескольку месяцев, и к ним привыкали так, что они не казались уже больными, а словно и больные и все сестры работали вместе в одном учреждении. И только смерть все возвращала на свои места. И когда кто-нибудь умирал после долгой отчаянной борьбы за его жизнь — в отделении устанавливалась тишина. У кого-то открывалось кровотечение, кто-то температурил, кто-то не мог спать, кто-то грубил: «А, все равно один конец…»
Он сам, когда воевал, нестерпимо хотел увидеть лицо своего противника. Противник представал перед ним стеной огня, пятнами пехотных колонн и коробочками танков и автомашин или кострами после штурмовки. Все это проносилось под низко идущим штурмовиком и исчезало где-то в дыму, грохоте и гари.
