В машине он уснул. А когда проснулся, то подумал, что он все еще едет в машине в госпиталь, хотя прошло уже трое суток и он был в палате окружного госпиталя, за тысячу километров от дома. И не знал он, что жена прилетала сюда с ним и молча просидела перед его кроватью целую ночь.
— Рада, говоришь? — Маршал стрельнул глазами на Волкова и опять усмехнулся. Но сейчас он это сделал как-то по-домашнему — ушло из взгляда недоброе, что все время виделось Волкову и тревожило.
И теперь надо было Курашеву лететь в штаб округа за орденом.
…Приборы не работали и в кабине у оператора. А высота убывала. И, как ему казалось, через секунду надо выпускать шасси. Посадочная полоса неслась на него неясная от волокон туманного выноса, растекавшегося над аэродромом. Уже не было видно ни неба, ни сопок слева.
Но она усмехнулась одними губами, вспомнив, что как и тогда, давно, в Москве, невысокая фигура маршала стоит сейчас между ними — ею и Волковым. Но насколько же все сейчас было иначе. И дело вовсе не в том, что тогда маршал принимал их, а теперь она хозяйка. Нет, что-то неуловимо изменилось. И не за эти годы, а за последние дни. Изменилось в ней самой. Перед ее мысленным взором опять возникли разные люди из ее прошлой жизни — лицо Вишневецкого… Навсегда ей запомнилось, как он сидел в кресле напротив Волкова, перед ними стоял коньяк и кофе. Они оба курили и говорили о ней. Она не слышала ни одного слова, но, увидев их тогда в приоткрытую дверь волковского кабинета, поняла: говорили о ней. И Вишневецкий, облокотясь о кресло, держал в своих сильных красивых пальцах сигарету, и белоснежная манжета рубашки с массивными запонками из почти черного янтаря открывала сильное красивое, энергичное запястье хирурга, а он сам улыбался чуть снисходительно, откидывал назад свою гордую голову. Именно поэтому она поняла: эта снисходительная улыбка относилась к ней, к разговору о ней, а не к Волкову.
У инженера было узкое с тонкими чертами бледное лицо. Говоря, он смотрел себе на руки — тоже узкие и бледные.
Сашка усмехнулся. Он стоял на крыльце, постукивая прутиком по голенищу сапога, в своей рабочей гимнастерке, заправленной, словно обыкновенная рубаха, в совершенно штатские штаны, и без кепки.
Жоглов умом понимал, что все это нужно и важно, — немеркнущая тема. Но что-то в громадном полотне Валеева казалось скучным, не волновало оно сердце. И он слушал молча.
— Мама, у тебя гости?
За секунду до этого Курашев не собирался этого говорить. Старик коротко, через правое плечо (он лежал, опираясь на левый локоть) глянул на него и натянул вожжи. Кони нехотя, едва не вставая на дыбы и злясь, стали.
— У меня — дочки, — сказал Волков, легко и радостно представляя себе сегодняшнее свидание с ними.
Поплавский не отозвался.
— Да, я живу в гостинице.
Потом, засыпая, Виктор сказал:
— Говорил. Ты все мне говорил. — Зимин явно злился.
А потом он засмеялся, откидывая голову, и она видела, как на его горле двигался бугорок. А дыхание его пахло табаком, морковкой или чем-то таким, что трудно определить, но от чего сжималось у нее все внутри, и она плакала все сильнее. Но это уже не были горькие сухие слезы отчаяния и страха. Ей было хороню плакать.
Наконец-то генерал Волков мог уйти из штаба. Он сам не знал, почему ему так нестерпимо хочется скорее лететь: и обстоятельство, благодаря которому он должен был улететь, было пренеприятнейшим, и множество дел требовало его присутствия здесь, в штабе, и все же он испытал почти юношеское чувство освобождения, когда наконец спустился вниз, сел в открытый вездеход и, откинувшись к спинке сиденья, сказал водителю: «Сначала домой».
— Не надо. Звонить. Позовите Арефьева. Пусть придет…
На улице, у мотоцикла, она постояла немного — прямая и высокая, с узкими плечами — потом поехала. Видно было, как в воротах аэродрома часовой преградил было ей путь. Но офицер махнул рукой, и труба, служившая шлагбаумом, поднялась перед самой фарой мотоцикла. Стеша перевалила через кювет и поехала по жесткой осенней траве. Мотоцикл оставлял за собой пыль пополам с выхлопными газами.
Он умел спать тихо и спокойно, точно маленький. А она все никак не засыпала. Да и не хотела спать. Эта ночь, длящаяся целую вечность, дорога была ей, и она жалела, что уже четвертый час. Она осторожно встала и вышла на балкон. В лицо хлынула ночь — свежая, ветреная и сырая. И обещала эта ночь утром ослепительное, но уже прохладное солнце. И дорогу она обещала ей. У ночей есть одна особенность. Они обещают то, чего ты очень хочешь сам. А Нелька хотела новой работы. Она знала теперь, как надо будет подходить к ней… «Я напишу Ольгу, — подумала она, — и в Ольге напишу себя».
А еще Наталья думала, что Мария Сергеевна все это понимает так же и лишь из гордости не хочет согласиться с ней. И машину не послала. «Если бы отец знал!»
