На нее глядел молодой хирург, Витенька, как его звали в клинике, и столько обожания, нежности, даже готовности защитить ее было в его волооких глазах, что она поняла то, чего не понимала прежде.
Светлана тихо засмеялась:
— Кто?
— Что же все-таки?
Профессор и доктор медицины Игнат Михайлович Меньшенин готовился провести показательную операцию — коортацию аорты двадцатилетней девушке. Участок, пораженный стенозом, он должен был заменить капроновой трубочкой.
Это была не мысль, это было ощущение, которое не оставляло Алексея Ивановича потом уже никогда. Что он умел делать тогда? Говорить какие-то слова, умел шагнуть первым, потому что знал: обязан идти первым, первым встать над бруствером. Умел стрелять, может быть, и не очень хорошо, но все же умел — в общей массе. Когда рота шквальным огнем встретила врага, мощь огня ее приняла в себя и автоматные очереди Алексея Ивановича. И он тогда чувствовал себя сильным и умелым. А если сейчас ему нужно было бы стрелять — он бы промазал, потому что всегда стрелял плохо. И, одетый в военную, хорошо подогнанную форму, он, в сущности оказавшись один, остался тем самым штатским руководителем, каким был всегда.
Много раз она видела это и знала, как он живет, знала, о чем говорит. И молчала. А сейчас, может, законченная большая работа, а может, разговор с тетей Катей вдруг дали ей силы и злость.
Алексей Иванович, чуть поостыв, думал: «Он берет меня с собой не потому, что хочет посмотреть, далеко ли я отошел от рабочего народа, а потому, что сложно сейчас на идеологическом фронте. Помогает мне?» Жоглов испытывал уважение к первому. Его умение видеть во всем суть и вовремя понимать ее обнаруживало в нем деятеля государственного масштаба. Работать рядом с таким человеком легко. Впрочем, Жоглов ясно сознавал грань, что разделяла их. Понимание взаимосвязи явлений, понимание сути событий к Жоглову приходило как-то вторично, через совещания и постановления, через изучение первоисточников и другие каналы информации.
— Слушай, Стеша, — сказал Поплавский. — Я принес коньяк, там, в тужурке. Давай-ка мы с капитаном выпьем? А? Давай-ка, дорогая…
А потом ему предложили работу на Севере, в районе вечной мерзлоты. И он сказал жене: едем. Плюнь на все. Едем. Так нельзя, нам будет там хорошо, там много дела. Будем строить электростанцию на вечной мерзлоте…
Она стирала прямо посередине хаты. На две положенные боком табуретки она поставила ванну. Принялась таскать из бочки воду ведрами. Нелька подхватилась помочь.
Отец встал за ее спиной, шурша плащом.
Меньшенин остановил такси и грузно сел рядом с водителем.
И когда они шагали под догорающим солнцем по городу в студию, Ольге пришли на память стихи поэтессы, из-за которой девчонки сходили с ума в школе и к которой сама Ольга прежде была равнодушна: «Еще все будет, пусть с трудом, не сразу, но будут и тайги густые мхи, и новый дом, и парень ясноглазый, и новый сад, и новые стихи…»
— Наташенька, сестреночка моя дорогая, вот видишь: ты совсем-совсем иной человек. Я же не лезу к тебе — не диктую, да и не в этом дело. Я знаю: отец будет оскорблен. Но это пройдет. А мама — разберется. И ты не мучайся, живи как живешь, у тебя гимнастика, школа, товарищи… И не надо меня жалеть, я не нуждаюсь в жалости. Тете Поле привет передай. Ну ладно, Наташка, я пойду. И ты иди — не мучайся и не реви, я хочу сама все делать, сама. Иди, иди, привет тете Поле передай, не забудь…
Он закрыл глаза и снова пошел, покатился вниз. Все ниже и ниже. И чем ниже он опускался, тем стремительнее был спуск…
И слова, и вся обстановка настолько были необычными для Барышева, что он плохо понимал, что тот говорит. Человек говорил что-то вроде: «Вы, те, кто заинтересован в том, чтобы хорошо дышала великая держава — поэзия! К вам обращаюсь я!..»
До чего же она была красива и до чего похожа на отца! У Ольги даже стиснуло горло. Наталья нервничала, ожидая ее, стояла у окна в спортивном трико, гибкая, с чуть ломкой от детскости фигуркой.
— Ее зовут Жанна. Я очень рад, что вы пришли, — сказал Курашев.
— Да уж, — усмехнулся Зимин. — Но я голосовал за его холсты и снова голосую. Мастер он, чего там говорить. На всех не угодишь.
Меньшенин же уехал в Сибирь. И пока ни один из них не добился заметных успехов, они не знали друг о друге ничего. Только раз или два в те годы Арефьев натыкался на записки Меньшенина по поводу возможности оперативного лечения синих пороков сердца. Статьи Меньшенина заинтересовали Арефьева, но при ближайшем рассмотрении показались ему скорее научно-фантастическими, чем научными. Город, в котором начал работать Меньшенин, был значительно крупнее этого города, но все-таки и он был провинцией. Меньшенин, как считал Арефьев, если и не погнался за модой, царившей за рубежом, то позволил себе пооригинальничать по молодости. Да и сам Арефьев занимался полостной хирургией — она захватила его всего, он много души отдавал поискам новой модификации «улитки Юдина» — способу ушивания резецированного желудка, операциям на почке.
— Ну, как Москва?
