Потом он подумал, что если и сегодня он потеряет машину, беды не миновать уже и лично ему. За несколько дней катастрофа с «Аннушкой» в транспортном отряде, и эта потеря, которая показалась ему теперь неизбежной, — не слишком ли много? И он понимал, что никакие доводы о необходимости или неизбежности того, что произойдет через сорок — сорок пять минут, не избавят его от этой беды. Но это соображение занимало сознание Поплавского недолго — какое-то мгновение лишь, тут же пришло к нему знакомое, давно сформированное, мучительное — «слишком дорогая цена должна быть заплачена за этот дальний перехват». Может быть, этот «А-3-Д» вышел только с разведывательной целью. И те, кто мог бы сейчас иметь на борту атомное оружие, сидят на своих аэродромах, — пусть готовые, пусть заправленные и прогретые, пусть их экипажи в гермошлемах маются возле своих машин — они еще сидят у себя на бетоне. А здесь придется платить неизбежно за тайну, за престиж, за то, чтоб там какой-нибудь бригадный генерал, командир крыла знал, что он, Поплавский, не дремлет. И что не дремлет, значит, весь советский Север.
— Ну и хорошо. А вот и мой троллейбус. Прощайте, Барышев. Спасибо вам…
Офицеры еще мешкали в машине. Стеша открыла сумочку. Листочек был здесь. А телефонная будка сверкала стеклами у самого входа в гостиницу.
— Встаньте здесь.
Потом она села напротив них, не сняв плаща, и сказала, не сводя глаз с Волкова:
— Генерал отдыхает, — сердито, в меру тихо и достаточно громко, чтобы генерал услышал, если не спит или успел проснуться, оборвал летчика другой, хорошо поставленный мужской голос.
— И то, и то. И скажу Минину, и приеду. Я теперь ничего не боюсь. — И она тихо засмеялась…
Некоторое время после ее ухода Мария Сергеевна молчала: она не хотела ни жаловаться на свою дочь, ни комментировать ее поведение — какой бы взрослой ни была Стеша, такой большой дочери у нее не может быть, и, кроме того, Марии Сергеевне не хотелось приобщать к своему возрасту Стешу — она и сама рядом с ней чувствовала себя моложе и сдержанней, легко набиралась какой-то силы, и эта сила звенела в ней.
В эту минуту и он сам испытал грусть: скоро не будет того, чем он жил, не будет рядом многих, к кому он привык. Он даже боялся представить себе, кого именно — это было как представить, что у него нет ноги или руки. А то, что будет впереди, потом, он совершенно не знал. Не знал, и все тут. «А, ладно, — вспоминая лицо старшины медслужбы, с бесшабашной удалью подумал он, — разберемся».
— Работать до конца, — сказал военный.
Запомнилось, как появился Скворцов. Он встал так, чтобы взгляд Меньшенина упал на него.
Шурша плащом, отец поставил на стол бутылку вина, коробку конфет, потом снял плащ. То, на что он надеялся, оставляя дочь наедине с матерью, не случилось: он не застал их вместе. Светлана поняла, что он надеялся на это, когда посмотрела ему в глаза.
Валеев сел в машину и уехал, предложив предварительно развезти по домам всех, кто того пожелает. Но Зимин, а потом Жоглов отказались. Они вдвоем вышли на улицу и пошли по асфальту.
Светлана помолчала. Троллейбус уже ушел. Шоссе было пустынно. И пустынность его только подчеркивали одиночные машины, что проносились мимо, неся подфарники. Казалось, что где-то в начале шоссе их кто-то ритмично выпускает одну за другой и теперь они так и будут ходить по кругу.
Три дня конференции — ее проводили в актовом зале медицинского института — какие-то емкие, точно вмещали многие недели и месяцы, пролетели незаметно. Марии Сергеевне казалось, что за эти три дня она узнала столько, сколько не узнала за всю свою жизнь. В сущности, и операции Меньшенина и его личность были известны ей и прежде, и если отрешиться от влияния его могучей, словно с железным сердечником внутри, натуры, то все, о чем он говорил, и все, что он, а вернее, все они вместе сделали за эти дни, уложится в несколько строк сообщения. Но Мария Сергеевна, как и многие другие, вдруг снова, как когда-то в московской клинике, воочию увидела ее величество медицину. Увидела ее красивой, умной, отважной, не прислугой, а повелительницей, с высокими помыслами и наметками на будущее. Все это вместе и привело ее в состояние, в котором она теперь находилась. Она словно бы наводила порядок у себя в душе и в уме, как в доме, здесь все блистало чистотой и сдержанностью. И даже волнение, приливающее время от времени горячей волной к сердцу, создавало в ней это состояние готовности.
Все это Алексей Иванович читал с нарастающим интересом и даже волнением. Потом он поднялся и в волнении пошел на кухню пить. И когда он пил воду, он казался сам себе старшим Штоковым, свободолюбивым, вольным, сильным и медлительным.
— Ошибаться может и мастер, — негромко возразил Жоглов, глядя снизу вверх в стальные глаза Зимина. — Пишут-то солидные люди. Тоже мастера, да к тому же ученые.
