— Выдержу, — ответила она и спросила: — Что-нибудь случилось?
Последняя, почти незаметная дымка, что отделяла истребитель от земли, была преодолена. Открылась темно-серая от тумана полоса с крохотными пятнами луж. Она начиналась там, куда упиралась глиссада снижения самолетов, и дальше неслась и неслась бесконечно. Вышли и встали на замки шасси истребителей, выкатились закрылки. Это словно на мгновение придержало машины в воздухе, они с шелестом и свистом неслись над самым бетоном, осторожно теряя последние сантиметры высоты. И вот уже колеса едва не касаются луж, вот коснулись раз, другой, застреляли под колесами лужи, и брызги жестко ударили по далеко назад отнесенным крыльям и по фюзеляжам самолетов. И дробные удары воды о дюраль были слышны даже сквозь шелест и свист, который сопровождал самолеты в пробеге…
— Ольга?.. — Наталья обернулась к отцу, потом посмотрела на мать. Закусила губу. И Марии Сергеевне показалось, что в глазах дочки мелькнуло злорадство: «Я говорила же, что ты не сможешь сказать отцу…»
Прозвенел Дальний привод, прозвенел Ближний, метнулись в приборах стрелки, когда проходили над последним приводом, и успокоились: Ан-8 шел к узкой полоске бетона. И Барышев весь отдавался непривычному для него ощущению такой неторопливой посадки. Но почему-то их отправили на второй круг. Поднатужились опять оба громадных двигателя, завыли где-то в утробе машины электромоторы, убирающие закрылки, загремело под ногами — это втягивалось шасси, уже готовое к встрече с бетоном, но машина еще некоторое время, приседая вниз, тяжело шла вдоль ВПП. И только тут Барышев увидел: длинными рядами, «елочкой», словно автомобили на большой стоянке в Москве, стояли истребители, те самые, описание которых им читали в полку на занятиях.
Ан-8, машина не больно торопливая, величественно висела над зеленым океаном на своих чуть приопущенных книзу крыльях в еще более безмерном океане неба. Лишь изредка она скатывалась с чудовищной высоты, почти оттуда, где и днем были заметны звезды, в белесую сентябрьскую дымку, к запахам перезрелых трав и усталой почвы, к тихому и от этого особенно томительному шелесту поблекших уже деревьев по краям незнакомых аэродромов. Барышев вместе со всеми шагал по бетону и траве к КП, а потом в столовую, а когда его экипаж, который уже пролетал в этих местах и которому все это было не в диковинку, отправлялся отдыхать, шел куда-нибудь к реке, к озеру, к ручью и ложился там на спину… И он слышал каждый отдельный шорох, каждый звук, ощущал под собой плотную, прогретую за лето землю. Барышев нес в себе свет. Он чувствовал себя так, точно где-то внутри у него был источник света — вроде лампочки подсветки приборов. Он не писал Светлане, не давал ей радиограмм с борта, хотя было вполне возможно и он даже собирался это сделать где-то за Уральским хребтом, который он видел с высоты так же, как на школьном рельефном глобусе. Но когда он попытался составить текст, то так и просидел над клочком бумаги: не укладывалось в слова все то, что он переживал. Он сидел и видел перед собой ее лицо, ее глаза — серьезные, тревожные, изумленные в одно и то же время.
Может быть, оттого, что по бокам дороги не было настоящего леса, а росли только жидкие северные березки и еще что-то с тяжелой темной зеленью, оттого, что впереди не высилось ни гор, ни больших строений, а над дорогой, над их головами полыхало бесконечное, без единого облачка небо, Стеше было как-то не по себе.
Нынешняя тревога ничего общего не имела с той. Здесь Стеша была одна, будто подошла к смертельно опасному месту на своем пути, но еще не знала, что там за опасность.
— Нет-нет, не в этом дело. Я говорю правду, честное слово! И если хотите — позвоните мне завтра. Я не навязываюсь, а просто хочу, чтобы вы знали, что я говорю правду.
— Ну вы, Поля, передайте — я звонил. Завтра, то есть уже сегодня, в двадцать часов я с вами свяжусь.
— Нелька, пора, — назидательно сказал самый старший и небрежно красивый Фотьев.
Но вот раздались легкие шаги. Волков понял, что это не его дочь. Он подождал еще. И Людка немного удивленно и растерянно, оттого что не ждала никого в такое время и занималась, смотрела на незнакомого.
— Почему? — спросила она.
Стеша нашла взглядом Жанну. Та улыбнулась красивыми своими губами, тряхнула головой:
Нелька говорила громко. И несмотря на то, что голос ее был чуть-чуть хрипловатым, звучал он молодо, с какой-то мужской твердостью.
Проснулся Курашев ночью. В комнате было светло от луны и от снега за широким окном. Он осторожно встал. Жена его, обнаженная, лежала на правом боку, чуть подогнув ноги. И она показалась ему настолько прекрасной, что он с сожалением прикрыл ее одеялом, скомканным в ногах.
— Знаешь, — не сразу отозвалась Людмила. Она сидела, касаясь горячим после ванны телом Ольгиных ног, и лица ее в полумраке не было видно. — Нет его и никогда не было. Я очень хотела ребенка. Как почувствовала в себе это…
— Что?
