Наташа отлично знала, что ей как-то особенно идет этот костюмчик. Дело в том, что на любой другой девчонке столь короткая юбочка и чуть маловатая нейлоновая рубашка были бы вызывающими или превращали бы девушку в ребенка. Наташа, кончив есть, поднялась из-за стола — строгая, тоненькая, гибкая — ну, учительница из английского фильма. А ее волнение, тайная досада на Володьку, легкое злорадство, что мать, как она и предвидела, не решилась сказать отцу о поступке Ольги, придавали ее раскосым и почти черным глазам какую-то сдерживаемую отвагу.
Еще никогда они с Курашевым так не любили друг друга. Словно исчезла последняя преграда, стеснявшая их, не дававшая все эти годы желанию обрести власть над ними. И она никогда еще не берегла так мужа, как в эти ночи. И никогда еще так не искала в любви радости для него.
— Стеша, что скажут твои спутники, если я увезу тебя к себе? — Она обвела их всех взглядом.
Она выставила из сумки на стол покупки, поглядела на Ольгу, потом на Волкова, затем вновь на Ольгу и решительно достала бутылку водки.
— Он хотел узнать, все ли у нас в норме, — ответил Курашев. — Это естественно.
Помедлив несколько мгновений после ее ухода, Мария Сергеевна стала собираться. «Девочка… — подумала она. — Откуда же она могла знать, что отец улетает! И кто на девятнадцатом году жизни ходит домой вовремя, когда под боком необыкновенная река и вокруг такое лето…»
Он засопел сбоку, но ничего не ответил. Потом, спустя некоторое время, сказал тихо:
После службы в пустыне он имел все основания просить назначения в приличное и по климату и по благоустройству место. Трое из тех, кто летал над этими чертовыми песками, теперь служат чуть ли не в центре, в образцовой части. Там проходят войсковые испытания новые марки машин. Пилотов оттуда потом берут на самые сложные участки и на командные должности, Барышев не хотел этого. Он представлял себе, как удивятся в штабе, когда он из одного пекла кинется в другое — из огня в лед.
— Понимаешь, я хочу работать. Работать! Так случилось, что судьба занесла меня в клинику. Я хотела сначала другого — чего-нибудь яркого, отважного. Ну, романтичного, что ли. Девочка в брючках, среди элегантно-бородатых юношей. Я ведь в клинику шла по безволию. «А, мол, все равно…» А теперь нет. Я вот теперь думаю, о чем мечтала бы девочка в брючках? Забота со всех сторон. Украшать походный быт. О, боже!.. Ну и чушь. Что я им могла бы дать? Что у меня было за душой? Брючки… Сейчас меня отсюда можно только с мясом оторвать. Что бы ни случилось!
Но там, в штабе Поплавского, взглянув в строгое, замкнутое, какое-то северное лицо высокой женщины в сапогах и в кожаной летной куртке, не решился. Почувствовал что-то такое, словно не имел права говорить ей готовые для себя слова. Может быть, это произошло оттого, что теперь все, что имело отношение к Поплавскому, Волков видел иначе — не чужим, занимающим только ум, а не сердце. По сейчас, когда Волков думал о своем доме с неизвестной для него самого долго скрываемой нежностью, в которой ожили и шелест деревьев, и блеск глаз Марии, и тонкая поступь Натальи, и ее хитрые и гордые холодноватые глаза, и какая-то так и не разгаданная им боль в лице Ольги, облик Курашевой вдруг помешал ему думать о доме так спокойно. Он встревожился. Не сама Курашева мешала ему, Волков не умел жить, если не мог назвать четко и ясно то, что знал или то, что чувствовал. Сейчас именно так и происходило.
На удалении пяти тысяч Курашев перешел на визуальное сопровождение. Чужой самолет уже уходил. Он только приблизился к воздушной границе и теперь уходил, описав параболу, — ее линия пришла из небыли и уходила в небыль.
— Ее нет. Она в клинике.
Климников сказал:
А через десяток минут после звонка к штабу с треском подкатил мотоцикл.
Как и тогда, сейчас, через много лет, Волков дождался, когда она спустится. Он поймал ее взгляд, и по тому, как дрогнули ее чуть блеклые уже губы и в глазах что-то дрогнуло, точно она прищурилась, он понял: она догадалась, о чем он думал только что. И от этого взаимопонимания у него на душе стало как-то спокойно и томительно.
