— История революции, — твердо сказала она, глядя куда-то мимо Светланы, — принадлежит народу. И необходимо выверить каждую минуту, каждый час, каждый шаг, который сделали ее участники. А издательство, понимаешь, относится — страшно подумать… Раскопали какого-то старика, никто его не знает. Я, например, совершенно не помню его. И другие наши ветераны его не помнят. И он (вот на тебе!) изволит воспоминать.
Солнце пустыни поработало над ними — весь экипаж был черен от загара, и волосы у всех выгорели до цвета старой соломы. Барышев стоял между креслами пилотов и видел капот мотора, сияющий круг винта и сквозь него — желтое небо.
— Я тебе не мешаю? — спросила немного погодя Ольга.
Он засмеялся. И они пошли снова, хотя рядом была троллейбусная остановка. И заговорили о пережитом, но уже спокойно и серьезно.
— Я не имела в виду этого, мама.
У Артемьевых (Волковы так называли семью начальника политотдела) не было детей. И может, от этого генерал-майор Артемьев, по-крестьянски краснолицый, кряжистый и очень крепкий мужчина в возрасте шестидесяти лет, и его жена, очень домовитая, полная белотелая украинка с голубыми круглыми глазами, тянулись к людям, у которых были дети. В то время, когда Наташа и Ольга увидели Артемьевых, их сыну, который умер в трехлетнем возрасте, могло бы быть семнадцать лет. Ольга для самого Артемьева и его жены была взрослой, и они не воспринимали ее ребенком. Другое дело — Наташа.
— Что ты хочешь от меня, Ольга? — с тоскливой усталостью спросила Мария Сергеевна.
— Пей. Стакан дать?
В Сибири зимой он тоже был таким — Стеша помнила: она поднялась раньше его с широкой прочной кровати. Поднялась легкая и неторопливая после ночи, давшей ей столько радости, уверенности в себе и нежности к мужу — большому такому, сильному — и к своему телу, которое принесло такое богатство и ей и ему. Курашев лежал, укрытый до пояса, — казенная нательная рубаха (такие выдают лишь в авиации — швами наружу, чтобы в полете при перегрузках швы не оставляли кровоподтеков) обтягивала его грудь и плечи. Она знала силу этого человека. У него не было заметно развитых мускулов — выдавались суставы плеч, за плотной тканью рубахи угадывались ключицы. Но она знала, что он стальной. И о его силе говорили кисти рук — массивные, сухие, с длинными нервными пальцами. Спящий Курашев был похож на большого мальчишку.
— Пятьсот двадцатому и пятьсот двадцать второму — воздух! — Он произнес это спокойно и бесстрастно.
— Уже год — мне «капитана» положено. Да на этом сундуке старлей — потолок. Вот и хожу — самый старый старший лейтенант…
По возрасту и по положению ей надо пока ходить в молодых. А это значит с апломбом судить о работах других, высказывать какие-то оригинальные, ни на чьи больше не похожие мысли. С восторгом принимать предложение выпить «по-черному», под селедку на столе, наспех освобожденном от красок. При одном воспоминании об этом Нельке делалось нехорошо.
— Если захочет, пусть на автобусе приезжает, — сказала Мария Сергеевна. — Он останавливается в ста метрах от ворот.
Со всей этой группой врачей Арефьев дошел до лестницы наверх и остался стоять внизу, глядя прямо перед собой.
Все три года Барышев пролетал с этим старшим лейтенантом, звал его на «ты» с первой минуты. А старший лейтенант так и не взял этого рубежа.
— Наташа, — устало и твердо сказала Мария Сергеевна, — ты поедешь вместе со всеми.
Жоглов долго сидел, прикрыв усталые глаза ладонями. Он почти физически ощущал тяжесть ответственности, которую взвалил себе на плечи. Не ту привычную, определенную кругом его обязанностей, а какую-то очень внутреннюю, почти интимную. И чем больше он думал, тем отчетливее понимал, что от сего момента эта ответственность будет расти. Прежде в нем жило неясное, неоформленное ощущение второстепенности творческих вопросов и проблем здесь, в этом городе, в других городах края. Там, в Москве, в Ленинграде, в Киеве — еще где угодно, но в центре, — там он допускал трудность и серьезность этих вопросов, хотя про себя иногда думал обо всех спорах: «Ну что им всем надо! Ведь было же отлично сказано: «Партия нам дала все, отняв у нас одно — право писать плохо». Художники отстают от растущих культурных запросов народа, — так оно было, так есть. Жизнь стремительно движется вперед». Но теперь это отставание не казалось ему объяснимым так просто, как он объяснял его себе прежде.
— Нет.
Когда она пошла было к часовому у входа, он негромко, неожиданно для самого себя, сказал:
Но много было здесь такого, чего Барышев не помнил, не узнавал и не мог принять. Это заключалось не в новых зданиях по краям огромной площади и далеко за ее пределами, а в чем-то совсем ином. Скорее всего иное было в душе самого Барышева. Он привез сюда свое полудетское отношение к городу.
— Я завтра рапорт подам. О переводе в автобат…
— Нет, я не верю, — произнесла она, подумав. — Ладно. Пойдем. Ты же хотел к реке?
Ольга встала у порога. Витенька, не отрываясь от записей, которые делал, сидя у низкого подоконника, сказал:
— Сколько? — спросил Меньшенин.
