…И летела она по своему городу на санитарной машине, в косынке и плащике поверх халата. Вез ее красавец и ухарь Петро Гостевский, косясь на нее, как молодой конь, раскосым черным глазом. Словно по делу особой срочности гнал кремовую новенькую «Волгу» с крестами. И остановился у зеленого забора детсадика — намертво, с маху.
Светлана посмотрела оба листка. И не сразу поняла, на что намекает бабушка.
— Близко не подходи. Понял? Не подходи близко.
Дверь в послеоперационную палату была приоткрыта — там тоже горел свет у сестринского поста. Тоненько с шорохом колотились пузырьки кислорода в колбе с водой на стене, пикал кардиограф, и по круглому стеклу его индикатора бежал голубой электронный лучик, отмечая работу сердца девочки.
— Все же, Поля, что-нибудь случилось? — спросил Волков не оборачиваясь. Шелест оборвался. Потом Поля сказала:
— Хорошо, Оля. Пусть так… — Она помедлила там, в своей комнате, где книги, где все изящно, как она сама, и добавила вдруг, едва скрывая тревогу: — Но если завтра прилетит отец, ты бы не поехала на аэродром?
— Ты сошла с ума! Честное слово — ты сошла с ума, у тебя же Витька. И сын.
— Как это так? Так вот и полечу…
Сколько бы лет ни разделяло тебя с родным человеком, если он действительно родной тебе, встретишь его и узнаешь. Узнаешь, как бы ни изменило его время. У центрального входа в университет под сумрачными, хотя и высокими мраморными сводами стоял человек. Он был один в этот час и стоял неподвижно, в плаще и с непокрытой седой головой. И Светлана узнала — отец. Она остановилась, не доходя несколько десятков шагов, на таком расстоянии, что нельзя было еще видеть черт лица его. И она узнавала в подтянутом, сухом мужчине в плаще с поднятым воротником и засунутыми глубоко в карманы руками отца. Уже видела его серые медлительные глаза, видела большой тонкогубый, плотно сомкнутый рот; видела все это потому, что на расстоянии ощутила свою похожесть на него, потому что ждала этой встречи трое суток, с того самого момента, когда он позвонил, а никого дома не было. Она сама взяла трубку и услышала далекий с хрипотцой голос, уже знакомый ей по прежним телефонным разговорам.
— Витька, это ты, да?
Они остались вдвоем.
Он взял Наташу за шею и поцеловал ее между бровей, на секунду ощутив чистую прохладу ее лба.
— Садитесь, товарищ капитан.
— Капитан Барышев, направлен в войсковую часть для продолжения службы. Разрешите лететь с вами.
— Мама, — позвала она. — Я только что видела Ольгу. Я ходила к ней.
Нет, дело было не в кабинете, совсем не в кабинете — это Алексей Иванович понял сейчас — он вспомнил себя тогдашнего, как, может быть, вспоминают юность — смешную, угловатую, наивную, но безукоризненно чистую в помыслах и надеждах. Хотя и в самом начале своей работы на Морском Жоглов был зрелым человеком, у которого осталась за плечами тяжелая война. Тогда ему не было легче, но было проще. А может, старость подходит? Но тут же он откинул эту жалкую мысль, ясно осознав, что даже мысленная ссылка на старость — это попытка уйти от ответа, от правды.
А поняла позже: вчера вечером в клинику позвонила Артемьева и, принижая голос (телефон у них стоял рядом с тахтой, на которой заснула Наталья), стала говорить, что девочка у нее, что устала и спит. И пусть спит до утра… Помолчала и сказала, вздохнув тяжко и шумно — в самую трубку:
— Иди, дерутся там.
— Ты поедешь вместе со всеми, — повторила Мария Сергеевна. И, помолчав, добавила, чуть передразнивая: — Даже если повысится стоимость каждого часа тренировок.
— Нет, — сказал он.
Оглянулся. И она оглянулась: вполоборота стояла. Глаза на пол-лица, прядь густая, светлая за ухом.
— Простите, — сказал генерал. — Моя фамилия Волков. Здравствуйте.
В операционную тянулись шланги телевизионной аппаратуры. Ординаторская, дверь в которую была открыта, битком набита народом. Ольга, погруженная в свои переживания, отметила, что больные в голубых фланелевых пижамах тоже встревожены, взвинчены и стараются держаться поближе к ординаторской палате, в которой, видимо, находился мальчик.
— Когда? — только и спросила она.
— Но ведь это же трудно?
Наташе не хотелось плохого. И она было подумала, едва сдерживая слезы: «Ведь знает же, как мне будет тяжело, знает… Не могла будто в другое время сказать!» Но оборвала себя.
Полковник сам не понимал, чем объяснить внимание маршала к рядовому в общем-то пилоту. Отнес это за счет стариковского чудачества или в конце концов за счет каких-то неизвестных ему близких отношений — бывает и такое: насмотрелся за свою жизнь разного. Его смущало это, и он не знал определенно, как ему следует вести себя с капитаном из Н-ска. И он хотел как можно скорее выполнить все, что ему приказано, и поэтому — несколько пережал… До отлета оставалось еще три часа, и Барышев полтора из них мог затратить на себя.
Немцы подобрали своих убитых. Не могло быть, чтобы рота погибла, не сведя в могилу никого из своих врагов, кроме двух этих танковых экипажей.
