Противник и впрямь показался почти через час. Сквозь косые линии дождя вдалеке вначале возникло нечто темное, раздались отзвуки чьей-то ругани, потом чавканье солдатских сапог. Заржала лошадь, щелкнул кнут.
Идут, долгожданные. И никакой разведки, похоже. Словно и не ждут от кельтов сопротивления. Что же, милости просим, обещаем горячую встречу.
Назад Линч бежал. Пару раз поскользнулся, изгваздавшись в грязи, отметив краем глаза, что все боковые улицы забиты вооруженными людьми. Если солдаты влезут в ловушку, выбраться из нее уже не смогут. Восемь орудий раскатают их в тонкие лепешки. Господи, пошли им дурака в командиры!
К своим добрался вовремя.
— По местам стоять! Шевелитесь, дети каракатицы! А вам особое приглашение? Построиться перед орудиями! — Это уже пехотинцам. — Фитили приготовить, держать сухими! Фитили зажечь!
Застучали кремни о кресало, пехота выстроилась в линию, скрыв от противника приготовившиеся к стрельбе орудия.
Все замерли, ожидая вот-вот услышать мерный топот наступающих.
Вот он! Четкий, уверенный, как на параде. Каратели все же совершили непростительную глупость — красиво вошли во вражеский город пусть и не очень стройной, но все же колонной.
— Фитиль крепи!
— Пехота, пали!
Бах, ба-бах, бах. Назвать это залпом было невозможно — горожане, едва успевшие познакомиться с мушкетами, стреляли как бог на душу положит, примерно четверть и вовсе не сумели выстрелить. Да они вроде бы и не попали ни в кого.
— В стороны! — скомандовал Линч, да куда там. Суета, бестолковое мельтешение, перекрывающее обзор.
Зато наступающие четко по команде остановились, первая шеренга опустилась на колено, вторая положила мушкеты им на плечи.
Бам!
Точно, слаженно, выстрелы слились в один. И горе-бунтовщиков снесло, свинцовым ураганом раскидало в грязь. Зато упавшие освободили пространство. Два ствола шестифунтовых пушек, снаряженных мелкой картечью, способной на таком расстоянии насквозь прошивать даже прикрытые кирасами человеческие тела, смотрели на солдат почти в упор.
— В атаку!
Кто бы ни командовал солдатами, в решительности ему не откажешь. Атака, рывок на те страшные двести метров, что отделяют солдат от орудий — единственный шанс остаться в живых. Но давать его никто не собирался.
— Первые, огонь!
Две пушки рявкнули, опрокидывая, в клочья разрывая тела. Задние ряды уперлись в падающих мертвецов, потеряли темп.
— Вторые, огонь!
Прислуга отбежала к пушкам второго ряда, поставленных так, чтобы передние не мешали.
— Ба-бах!
Теперь в карателей летела картечь крупная, размером с виноград. Еще три-четыре шеренги упали как подкошенные. И, кажется, досталось командирам. По крайней мере больше никто не рвался вперед. Назад, в боковые улицы, куда угодно, только не на эти беспощадные стволы, от которых нет спасения.
Но назад ходу нет, задние ряды давили, еще не поняли, что за ад творится впереди. А боковые улицы забиты восставшими. Пусть неумелыми, но решительными, не знающими и не желающими пощады.
— Третьи, огонь!
Ба-бах!
Эти трехфунтовые пушки установлены дальше, но стреляют через передние позиции ядрами, прошивающими колонну на всю глубину. Рикошетируя и от земли, и от стен домов. Здесь уже паника разваливает колонну окончательно.
— Четвертые, огонь!
Стреляют последние две пушки. Вновь трехфунтовыми ядрами. Столь же беспощадно.
— Первые на позицию ставь! Картечью заряжай!
Если бы нашелся офицер, сообразивший именно в этот момент бросить солдат в атаку на артиллеристов, бунт был бы подавлен. Одна беда, такого не оказалось. То ли командиры были плохо обучены, то ли все уже убиты, но артиллеристы успели перезарядиться и вновь открыть огонь. В упор, уже не по воинской колонне, а сборищу насмерть перепуганных людей. Жалкой толпе, где каждому плевать на всех, где каждый думает лишь о себе и потому каждый обречен на смерть.
Все, стрелять нечем. Пехотный заслон выбит, лишь кто-то еще орет и корчится в грязи перед пушками. Но ждать нельзя, привычно захлестнула ярость!
— Клинки к бою! Вперед!
Кто-то сзади уверенно положил руку на плечо.
— Прекрати. Все кончено.
Прохожий, сволочь. Только тебя не хватало! Захотелось плюнуть в эту наглую рожу, стереть довольную улыбку кулаком. Но руки сами собой опустились, боевой азарт куда-то исчез. Словно из надутого меха волынки внезапно вырвался воздух.
Ну а что, собственно? Ну да, победили, можно и отдохнуть.
А Микки уже шел вперед, к сражающимся, подняв руки. Вроде бы ничего и не делал, но отдельные схватки, на которые уже разбился бой, сами собой затухали, враги, только что готовые вцепиться друг другу в глотки, опускали оружие, делали шаг назад.
Ну прямо-таки святой миротворец. Или все же нет? Вот маг остановился, взглянул на кого-то из лежащих на земле, выхватил палаш и ударил. Раздался предсмертный хрип, но маг уже шел дальше, прекращая бой. Опять взмах клинка, вскрик… дальше идет. Весь мирный такой.
