– Черная! – все еще кричала Малышка Бесс.
– Тише, детка, – пробормотала Фэт Лави, – тише… Перестань делать больно своей маме… Видите, мистер Левин, уже проходит.
Рыдания Малышки Бесс превратились в череду непрерывных жалобных поскуливаний. Фэт Лави взвалила ее на плечо и стала похлопывать по попке:
– Вот и все, детка, вот и все…
Малышка Бесс продолжала тихонько плакать.
Мистер Левин положил Дэвиду руку на затылок и сказал:
– Поднимайтесь-ка в комнату, мальчики.
У подножия лестницы Дэвид остановился:
– Тебе лучше вернуться домой, Джонни. Завтра увидимся.
Из окна комнаты дом Ханнагенов кажется спокойным. Мистер Ханнаген стоит на крыльце в одной рубашке, глубоко засунув руки в задние карманы брюк.
Голоса священников внизу умолкли. Дэвид слышит, как отец говорит им:
– Могу вас заверить, больше это не повторится.
И священники с достоинством отвечают хором:
– Спасибо, мистер Левин.
Когда они уходят, Дэвид слышит, как родители говорят в гостиной вполголоса, а потом прыскают, не сумев удержаться от смеха.
– Да уж, история! – восклицает папа Левин. – Забавно… Песок!
В окно видно, как мистер Ханнаген поворачивается и исчезает в глубине своего дома.
Дэвид с яростью вжимается в подушку правым глазом. Кусает ее, бросает подшипник на пол, сильно пинает матрас.
– Иисус, Иисус, Иисус, – рыдает он и трижды крестится.
Снизу поднимается голос Фэт Лави:
– Перестань, детка. Я же сказала, что пришью после ужина.
– Обожаю Лиззи, – говорит Малышка Бесс.
<p>Утренняя Краса и банки из-под оливок</p>От Ленни Джона Стейнбека («О мышах и людях») до Брамбалоу Эрнста Павела («Жизнь в черные годы») образ непредсказуемого грубияна и силача – чаще всего в паре с мелким пронырой и бахвалом, патетичным козлом отпущения, как в фильмах Лоурела и Харди или Чарли Чаплина – настоящая классика художественной литературы и, без сомнения, американского общества.
«Я, конечно, читал Фолкнера, но в жизни никогда не встречал людей, подобных Брамбалоу, – пишет Павел. – Он был довольно мягким человеком, пока не напивался, что я, с моим запоздалым романтизмом в духе Толстого, принимал за исконную доброту человека земли. Вплоть до того вечера, когда он ввалился ко мне вдребезги пьяный и, грубо разбудив, объявил, что набьет мне морду. И наверняка исполнил бы угрозу, если бы сумел поймать меня, спотыкаясь в темноте. Тут-то я и понял, что, когда речь идет о фермерах Миссисипи, лучше доверять Фолкнеру, чем Толстому».
