Подарок для Дороти (сборник) полностью

Как только мы выходим из дома, Вилли вырывается вперед, размахивая руками, как тамбурмажор. Людей, которые с ним незнакомы, он всегда раздражает, потому что шагает слишком быстро, ровно настолько, чтобы вывести вас из себя. Я-то привык, меня этим уже не проймешь.

Возле дома туман искрится, но стоит отойти от фонаря над дверью, как погружаешься в потемки. Все становится серым, даже снег.

Вилли перелезает через живую изгородь из кустов бирючины и оказывается в поле – или, быть может, здесь, в Чикопи, это следует называть пустырем? Останавливается, поджидая меня.

– Давай, – говорит он, сотрясая изгородь, с которой сыплется корка обледенелого снега. – Вот тут лезь.

Когда я догоняю его, он кривится, будто у него изжога.

– Морозит, – говорит он. – Слушай, о чем мы только что говорили, там, в доме?

– О Барни.

– Ах да, – отзывается он, довольный, что я вспомнил. – Точно. А я тебе говорил, что мы служили вместе? В одной казарме и все такое?

– Ну да.

– Погоди, я тебе расскажу. Он был самый здоровенный во всей дивизии. Ну прям скала. Плечищи, как у быка. На нем даже бабки делали.

Вилли обращается ко мне, но на самом деле говорит сам с собой. Он снова шагает впереди, стараясь вести меня по не слишком заснеженным местам, чтобы не пришлось возвращаться назад. Вдалеке уже виднеется железнодорожная насыпь.

– Что значит «делали бабки»?

– Да спорили на него. Когда новобранцев привозили. Он разрывал банки из-под оливок голыми руками.

– Банки из-под оливок?

– Он обожал оливки. Все время их покупал. Так вот, он засовывал руку внутрь… – Не оборачиваясь, Вилли показывает, как рука входит в банку. – А потом растопыривал пальцы. – Его кулак с трудом разжимается, словно преодолевая сопротивление. – И крак! Банка разрывалась. – Вилли останавливается, чтобы оценить произведенный эффект. Он любит производить впечатление. – И ни разу не порезался. Настоящий бычара, я же тебе говорю!

Он продолжает стоять, качая головой и воображая, как Барни разрывает банки из-под оливок.

– Эй! Давай-ка пойдем. Двигай, а то холодно.

– Ну да, ну да… И еще надо было видеть, как он ими обжирается. Ты бы только видел, как он запихивает их себе в глотку!

Воротник его куртки поднят. Вилли нарочно это делает, потягивая его за уголки. Говорит, так он мало-помалу принимает форму. Что ему так нравится.

– А один раз даже спрыгнул с крыши казармы. И ничего себе не сломал.

– Ты мне это уже рассказывал.

– Да ну? Как он с крыши прыгал?

Вообще-то, он мне уже почти все рассказывал. Он никогда не помнит, что говорит, впрочем, и того, что ему говорят тоже. Он любит поговорить и болтает, не закрывая рта. Всех потчует своими историями, и каждого так, будто оказывает ему особую милость. А потом замечаешь, что он рассказывает то же самое кому-то другому – точно с такими же интонациями. Кое-кому это не нравится, они чувствуют себя обманутыми его искренностью и простодушием. Я-то общаюсь с Вилли уже три года: мы с ним вместе работаем, садимся утром на одну электричку до Говенорс-Айленда – под его рассказы про Барни. Я никогда раньше не бывал в Чикопи, но уверен, что мог бы узнать всех его соседей, если встречу. Так что незачем вдаваться в подробности. Я отвечаю:

– Да, как он прыгал с крыши.

А он:

– Да ну? И что ты об этом думаешь?

Мы приближаемся к железнодорожным путям, впереди вразвалку движется силуэт Вилли. Как он сказал, и впрямь морозит.

– А как он жену привел, я рассказывал?

– Нет.

– Очень хорошенькая. Почти красивая. Понимаешь, что я хочу сказать?

Он оборачивается, чтобы посмотреть, понимаю ли я.

Я говорю «угу», потому что это все, что приходит мне в голову.

Он карабкается на откос, чтобы перебраться через рельсы, которые отделяют нас от дороги.

– Ну да, ну да, – в конце концов говорит Вилли.

Наверху, на балластном слое, полно грязного снега, а между шпалами, там, где он растаял, а потом снова замерз, – черные ледяные корки.

– Знаешь, – добавляет Вилли как бы между прочим, – раньше она была моей подружкой. До армии и всего остального.

– Жена Барни?

– Жена Барни! А ты как думал?

– Нет, кроме шуток?

Вилли уже стоит на краю откоса, но возвращается, чтобы подхватить меня за локоть:

– Видишь? Вон, в глубине и справа. Это там.

– Так это и есть «Космос»?

– Вроде того. Ага, «Космос».

Он сияет:

– Это наш дом. Мы туда с Барни все время ходили до армии. Я там у себя дома, хотя вроде и не дома.

Под нами между железнодорожной насыпью и обочиной дороги виднеется нагромождение обомшелых бетонных труб.

– Эй, видишь ту кучу? – Вилли принимает до крайности простодушный вид. – В детстве мы приходили сюда почти каждую неделю с моей младшей сестренкой. С Рути.

Он с вызовом глядит на трубы, словно те собираются броситься на него.

– Убегали сюда и прятались. Знаешь, они всегда делали такие штуки… в общем, не для нас. Мы же маленькие были. Короче, смывались сюда и прятались в трубах, пока мать не посылала кого-нибудь, чтобы отыскать нас и привести домой. И устраивала нам хорошую взбучку, потому что мы надевали ее туфли на высоких каблуках, из замши или чего там еще. А она потом мучилась, отчищая всю эту грязищу.

Вилли замолкает, ожидая, когда я что-нибудь скажу, так что я говорю:

– Смешно.

– Еще бы! – блаженно вспоминает он. – Мы с Рути сидели там внутри и рассказывали друг другу всякую всячину, пока не становилось совсем темно. Как станем королями, когда вырастем. Сначала королями, а потом солдатами, тогда же война была, сам знаешь. – Он качает головой, погрузившись в воспоминания. – Хотел бы я, чтобы ты поглядел на Рути, она классная девчонка. Вот, значит, захотела она стать солдатом, как я сказал, и стала думать, где найти ружье. Спрашивает маму: у всех ли солдат есть ружья? Мама говорит, что, в принципе, да. А откуда берутся все эти ружья? Мама ей отвечает, что правительство раздает. – Вилли восхищенно смеется. – И знаешь, что Рути надумала? Что станет правительством!

По дороге у подножия насыпи проезжает машина, попав лучами своих фар прямо ему в глаза. Вилли стоит ближе меня к проезжей части, так что машина ослепляет его. Он моргает. Его глаза слезятся от слепящего света и от холода.

– Она в самом деле была умницей, эта малышка.

– Что с ней стало?

– Да я не очень-то в курсе…

Вилли зевает и потягивается, сцепив руки кольцом и вытягивая их как можно дальше.

– Она где-то в Небраске. В лагере Пейпуорт. Вышла замуж за сержанта, так что живет на базе.

Он засовывает руку под куртку и осторожно щупает, будто нашел что-то, чего там быть не должно. Но, встрепенувшись, хлопает меня по плечу:

– Вот, погоди, увидишь эту девчонку. Поймешь тогда, на что этот город способен в хороший сезон.

– Ты это о ком?

– Да о жене Барни. О жене Барни, о ком же еще.

– О той, с которой ты был?

– Ну да. Мы с ней были, пока меня в армию не забрали. А потом Барни дембельнулся первым и заделал ей ребенка, пока я не вернулся.

– Отличный дружок!

– Знаешь, между ней и мной не было ничего официального. Нет, он в самом деле классный тип. Называл меня Утренней Красой [3] . «С добрым утром, Краса, глянь на небеса!» Вот зараза! Каждое утро: «С добрым утром, Краса»…

– Ты мне уже это рассказывал.

– Да ну?.. Эй, может, спустимся? А то холод собачий.

Я начинаю спускаться с откоса вслед за Вилли. Даже упираясь покрепче всей подошвой, стоит ступать осторожнее.

– Скользко.

– Ага, – соглашается Вилли. – Зимой всегда так. Иди за мной, я тут все знаю как свои пять пальцев.

Внизу под грудой бетонных труб что-то вроде канавы, заполненной снегом, – похоже на могилу, – а между канавой и дорогой сугроб больше двух метров ширины. И все это накрепко замерзшее.

– А, паскуда, чтоб тебя… вот дерьмо!

– Вилли, ты в порядке?

– Ну да… только иди осторожнее. Тут сам черт ногу сломит.

– Ты уверен, что цел?

– Ну да… Проклятье, я же тебе сказал, все путем. Слава богу, никакая железяка не попалась. Все нормально.

Он встает и пытается отряхнуть снег с рукавов. Но тот уже примерз, налип влажными корками. По дороге с каким-то мокрым свистом проносится машина. Лучи фар прыгают вдоль сугроба и снова бьют Вилли по глазам. Он отпускает ей вслед ругательство. А я ищу сигареты, но не нахожу. Стрельнуть у Вилли не стоит и пытаться, он, как всегда, окажется пустой.

Когда мы выбираемся на дорогу, он интересуется:

– А который час?

– Десять, – отвечаю я. – Время еще есть. Ты покурить не хочешь? А то я пачку в машине оставил, когда мы к тебе пошли. В любом случае Барни еще не пришел.

Вилли счищает мерзлый снег, налипший в канаве к его подошвам.

– Мы по эту сторону железной дороги. Так что на встречу вовремя пришли, врубаешься?

Не то что бы он беспокоился, но это его сторона железной дороги, и он хочет, чтобы я это понял. Поскольку я не отзываюсь, он принимает огорченный вид и щурится, глядя на часы. Это такая навороченная штуковина для тех, кто любит пускать пыль в глаза, показывающая дату и лунные фазы в маленьких хромированных окошечках. Только вот стрелки не светятся, так что ему не удается разглядеть в темноте, который час.

– Ладно, придется к тачке сходить, – говорит он. – Враз обернемся. К тому же Барни плевать.

Вдоль дорожного полотна тянется прерывистый сугроб, а обочина вся растрескалась, и в трещинах – лед, так что мы шагаем прямо по дороге. Машин немного. Туман однороден и непроницаем, для меня по крайней мере. Вилли-то привычен, он тут в родной стихии. Идет впереди на несколько шагов и будто парит над землей.

– Вилли?

– Что?

– А эту девушку, ну, жену Барни… ты ее любил?

– Да брось ты. Просто девчонка, и все.

Поскольку мы движемся теперь в обратную сторону, свет «Космоса» совершенно исчезает. Какое-то время мы идем молча, а потом вдруг из тумана внезапно выныривает машина, оставленная на перекрестке.

Я говорю:

– Давай внутри посидим, хоть согреемся.

– Угу, – отвечает Вилли. – Давай.

Мы протискиваемся в машину, один за другим. Вилли – первый. Усевшись внутри и захлопнув дверцу, он роется в бардачке, ища сигареты.

– Можешь свет зажечь? А то ни черта не видать.

Лампочка на потолке освещает салон, ветровое стекло становится матовым, изолируя нас от внешнего мира. Снаружи угадывается только туман и снег, наподобие детского рисунка. Вилли открывает пачку мизинцем.

– Аккумулятор посадим, – говорит он, так что я гашу свет.

Он прикуривает две сигареты в темноте и одну передает мне. Он все время так делает, и это заставляет меня держаться настороже.

– Да уж, – продолжает он. – Чертовски красивая девчонка.

Мне требуется какое-то время, чтобы уразуметь, о чем это он. Рассказывая, он всегда перескакивает с пятого на десятое, полагая, что за ходом его мыслей вполне можно уследить и без уточнений.

– Его жена?

– Ага.

– Ну вот, сам видишь – ты ее любил.

– Да брось! Она была что надо, вот и все.

Угол его воротника задирается, он пытается его распрямить, но без успеха, так что бросает эту затею. Но, чтобы выйти из ситуации с элегантностью, еще некоторое время пощелкивает по нему пальцем.

– Тело сказочное. Чертовски хорошо сложена.

– Да ну?

– Слушай, у меня с ней была интрижка, вот и все.

– Как ее звали?

– Зовут! Кэрол ее зовут. Кэрол Хенли. Вообще-то, сейчас Кэрол Уилки.

– Кэрол? Хочешь сказать, что ты все это время говорил о Кэрол ?

– Ну да, – говорит он скромно.

– Нет, погоди-ка. Это ведь жена Барни? Тогда как вышло, что…

– …что я ее трахал? Ну, – говорит он, – это просто. У меня с ней была интрижка, как я тебе сказал. Трахал ее, вот и все. – Он ерзает на сиденье, чтобы сесть повыше, и нависает надо мной. – Это было три года назад, как раз перед тем, как я уехал в Нью-Йорк.

– А Барни? Как он к этому отнесся?

Я стараюсь не выглядеть смущенным.

– Ничего не сказал, – отвечает Вилли. – Может, он и не знал. Он тогда был в ночную смену, на мукомольне.

Вилли откидывается на спинку, снова поднимает воротник и смотрит на меня поверх воротника. Столбик пепла на его сигарете все удлиняется и, наконец, падает ему на бедро. Он пытается смахнуть пепел рукой, но только размазывает его по джинсам.

– Я уже рассказывал, как это случилось в первый раз?

– Нет.

Вилли оставляет пепельное пятно в покое.

– Надо сказать, вышло это довольно странно. Когда я вернулся, они были уже два месяца как женаты. И вот как-то вечером я ее поцеловал. Она и сомлела. Разозлилась на меня, правда, будто я ей по ногам прошелся, и оплеуху мне влепила. Но видно было, что ей это понравилось.

– Так у них что-то не ладилось с этим типом, с Барни?

– Да нет, не то чтобы… Но знаешь, он хоть и здоровенный, да неотесанный. Из тех, кто рассматривает платок, после того как туда высморкается. Такие штуки выводили ее из себя. Она ведь баба все-таки. Нет, ты ни в чем не можешь ее упрекнуть. И очень простодушная: мне ее долго пришлось уламывать.

Вилли ненадолго задумывается, потом оборачивается ко мне, глядя со смесью удивления и возмущения, будто я выскочил из переулка и пытаюсь всучить ему порнуху.

– Да к тому же, чтобы ей захотелось со мной переспать, ей незачем было ненавидеть своего парня. Я ведь горячий… – Он расцветает своей пухлой улыбкой и корчит кровожадную гримасу, адресованную к ветровому стеклу: Мужественный и привлекательный… – Изображая боксера, дает мне кулаком по ребрам. – Нас не победить! – восклицает он и снова хмурится шутки ради, не переставая наблюдать за собой в зеркальце заднего вида.

– Ладно, а дальше-то что? Продолжай.

– Может, он ей и вправду осточертел. Не знаю. Может, захотела чего-нибудь новенького, а тут и я подвернулся. К тому же она немного с приветом. – Вилли наклоняется вперед, чтобы постучать себя пальцем по лбу, и его сигарета выскальзывает. – Вот паскудство! Не хватает только тачку поджечь.

Он сгибается пополам в поисках сигареты, закатившейся под сиденье.

– Угу, – говорит он, сунув себе голову между ног, – ей всегда казалось, что у нее паутина на лице. – Найдя свою сигарету, он выпрямляется и ворчит: – Уж такая она была. Совсем без башки. Это ж надо – паутина!.. В общем, пришлось ее уламывать. – Он смотрит на меня с беспокойством. – Я ей говорил, что, если бы Барни узнал, это могло бы причинить ему боль. Ну, что мы влюблены, и все такое.

– Так она была в тебя влюблена?

– Ну да. Все время хотела, ты же понимаешь. И в конце концов уступила.

Он оставляет мне время задать вопрос, глядя на меня, словно я собираюсь снести яйцо.

– Хотя большой разницы не было бы, если бы он даже и узнал… Я тебе говорил, что до армии жил с родителями?

– Э… хм.

– Ну да, жил с родителями. Эй! Знаешь что? У меня же тут бутылка где-то сзади была! – Он поворачивается, перегибается через спинку и роется на полу за сиденьем. – Во, бутылка! – восклицает он, словно случайно на нее наткнулся. – Хлебнем по глоточку?

Когда мы оба выпиваем, он небрежно зажимает бутылку меж колен. Может, думает, что, если положить ее на пол, я угощусь, не предложив ему.

– В общем, раз я жил с предками, то не мог привести ее в свою комнату… Блинкера знаешь?

– Это тот тип, который вечно говорит, что…

– Точно, он самый. А ты знал, что он тоже из Чикопи? Жил на улице Паттерсон. Приехал в Нью-Йорк почти в то же время, что и я. Ладно, в общем, в те выходные он поехал в Мэдисон и дал мне ключи от своей комнатухи. Он так делал время от времени, когда жил здесь, – одалживал мне ключи… Что ты вообще знаешь о Кэрол?

– Э?..

– Ну, что я тебе уже рассказывал о Кэрол?

– Да не слишком много. Говорил, что она хорошенькая.

– Ну, у нее есть свой шарм. Обалденный. Правда, какой-то особенный, понимаешь? Чертовски сексуальная, но какая-то малость… перезрелая, что ли…

Вилли старается показать руками, что именно в ней малость перезрело, но выходит не слишком удачно. – Совсем чуть-чуть, – уточняет он.

– Ладно, так она была согласна? И как все произошло?

– А знаешь, что я для начала сделал? В самую первую очередь?

– Валяй.

– Напился. Честно.

Он запрокидывает бутылку и выдувает последний глоток, который там оставался. Прямо хоть фото делай. Вилли умеет позировать, сохраняя при этом совершенно естественный вид.

– Знаешь, я напился быстрее, чем любой, кого я знаю. Быстрее, чем вообще любой. Клянусь, у тебя бы голова закружилась.

– Верю, – говорю я.

Правда, это неважно, пьян ли он или кто-то считает, что он пьян.

– А ты знаешь, что, когда я выдул первую бутылку пива, мне было всего пять лет?

– Ладно!

– Что это значит «ладно»? Пять лет. Кроме шуток.

– Да нет, я тебе верю.

– Ага. И к тому же я тебе еще одну вещь скажу: я хорошо держусь, когда пьяный. Достойно, я имею в виду. С высоко поднятой головой.

Он размышляет еще какое-то время.

– Эй! – произносит он задумчиво.

– Что?

– Давай эту прикончим, идет? У меня еще одна есть в багажнике, сейчас вспомнил. Согласен?

– Погоди, чувак, эту ты только что уже прикончил, ты в курсе?

– А, ну да.

Он меланхоличен.

– Точно. Пойду за другой.