Подарок для Дороти (сборник) полностью

Когда мы приканчиваем четверть второй бутылки, Вилли говорит: «Посвети-ка». Открывает окно и свешивается наружу. Ему нехорошо. Он не пьян, нет, просто его тошнит. Когда он всовывает голову обратно, ему гораздо лучше, и он гасит свет.

– Я тебе что-то рассказывал о Кэрол, – начинает он осторожно.

– Про ваш первый раз. Как ты напился.

– В дымину! Совершенно окосел. Кстати, у меня тут кофе есть, но не могу сказать, что мне это так уж помогает. Это никогда особенно не помогает. Держи.

– Спасибо, я чуток погожу. Так ты надрался?

– Ага. А когда я пьяный, я таким и остаюсь.

– И дальше что?

– Секунду. – Вилли снова открывает окно и показывает что-то за машиной: – Видишь? Вон там. Я тут шею себе свернул. Видишь?

– Нет.

– Да стену-то? Длинную стену, до самого конца, неужели не видишь? – Он все никак не может успокоиться. – Не видишь?

– Нет.

– Ты идешь по самому верху. И тебе надо пройти по всей длине. А в это время все эти сволочи кричат тебе вслед, чтобы ты упал. Если тебе повезет больше, чем мне, упадешь с хорошей стороны, в грязь. А не то грохнешься на эти чертовы камни и сломаешь себе шею. А те девчонки на другой стороне улицы… Они на самом-то деле и не смотрят. – Он возмущенно глядит на меня в упор. – Как же, не смотрят. Им охота поглядеть, как ты угробишься. Сучки! Настоящие ведьмы с косичками.

Вилли нервничает и дает себе шанс успокоиться, глядя наружу.

– У нее с рожденья было красивое тело. Понимаешь?

– Притормози-ка малость. Так что там у вас было в первый раз?

– Точно. Как было в первый раз. Я тебе расскажу.

– Ты напился.

– Ну да. Она прямо взбесилась. «Это так много значит для нас обоих, а все, на что тебя хватило, это нализаться…» – «Но, милая, я не пьян…» – «Нет, пьян. Пьян, пьян…» Наконец все-таки пошла со мной. Она и в самом деле была горячая.

– И тут вы отправились к Блинкеру?

– На машине. И знаешь что? Натыкаемся на закрытую дверь, и ключ изнутри торчит! – Вилли подчеркивает это, хлопая меня по коленке. – А внутри какие-то люди, слышно, как смеются, и это не Блинкер !

У Вилли негодующий вид.

– Там какой-то козел со своей подружкой. И даже Блинкера не предупредил, ни слова ему не сказал. Тогда я стучу в дверь, вежливо и все такое, и говорю ему, чтобы сваливал, дескать, мы застолбили комнату первыми, и Блинкер в курсе. Тип внутри говорит: «Секундочку», а Кэрол тянет меня за рукав: «Молчи. Уходим. В другой раз», а парень, мы слышим, говорит что-то вполголоса, и постель скрипит, и я уже не помню, что там еще, но ничего не происходит. Тогда, признаюсь, я здорово разозлился. Начал колотить в эту хренову дверь и орать: «Выходи сейчас же, мудила!» Он повторяет: «Секундочку», – и койка опять скрипит, а Кэрол меня умоляет: «Ну, пожалуйста». И все продолжается снова: я ору, парень время от времени говорит: «Секундочку». Тут этажом ниже какой-то другой мужик начинает вопить: «Да что там наверху творится, скоро это кончится?» – и Кэрол бросается вниз по лестнице. Она очень чувствительная, – заключает Вилли, только для того, чтобы я лучше уяснил себе ситуацию.

Он переводит дух, обмозговывая продолжение.

– Я сказал парню, который был в комнате, что прирежу его на днях, и побежал за Кэрол. Догнал ее на улице, она плакала, как ребенок.

Я не могу удержаться от разочарования:

– Выходит, ты ее так и не трахнул?..

Вилли испепеляет меня взглядом, будто я вонзил ему нож в спину.

– Как это «не трахнул»? Трахнул, конечно, а ты как думал? Мы устроились в… хм, посвети-ка, бутылка куда-то подевалась. – Он щурится от света. – Устроились в машине. Всю ночь там провели. Она хотела вернуться домой, но я разозлился. Может, даже стукнул ее разок или два.

Он произносит это с гордостью.

– А она даже кайф словила! Утверждала, что у меня сердца нет. – Эта мысль явно пришлась ему по душе. – Сердца нет! Представляешь? Я хожу из больницы в больницу, нагоняю ужас на интернов. Человек без сердца. Только пустота в груди. Ну-ка, послушай: совсем не бьется.

– Не дашь отхлебнуть глоточек?

– Конечно. Знаешь, что она мне сказала?

– Что?

– Что я гнусный пентюх. Вот что она сказала. Обзывает меня гнусным пентюхом, а после этого трахается со мной практически каждый вечер, и так целый месяц .

Тут он кривит губы. И чем больше размышляет, тем озабоченнее становится.

– Когда же она перестала обзывать меня гнусным пентюхом? И ведь кто бы говорил? Первая шлюха из всех местных сучек! Ее отец был врачом , представляешь, а она – первая шлюха в городе. С ней все хотя бы разок или два перепихнулись, только никто не признается. Клянусь!

Вилли искоса бросает на меня взгляд, чтобы посмотреть, хорошо ли я уловил несправедливость.

– Это правда, – добавляет он. – Ее даже в пансион отправили, в Нью-Йорк, когда ей лет пятнадцать было. Вернулась уже не такой, что прежде. Но в тринадцать-четырнадцать лет какой потаскушкой была! Настоящая чума ходячая!

Он обмозговывает все это какое-то время, потом добавляет, словно делая примечание в скобках:

– Надо еще сказать, что она малость с приветом. Например, ей казалось, что в тачке полно паутины. Ну откуда тут паутине взяться, я тебя спрашиваю? А она все твердила, что тут паутина. В углу. Я ей говорил, что она чокнутая.

– Паутина?

– Паутина.

Тут Вилли явно перегибает палку.

– А она опять за свое: тут паутина в углу. И знаешь, что делала? Совала голову в угол и начинала носом шмыгать, вынюхивать. Понимаешь, что я хочу сказать? Совершенно чокнутая!

– Вилли?

– Угу.

– Тебе не кажется, что нам пора?

– Угу.

Он бросает бутылку на заднее сиденье, потом кидается за ней вслед: «Вот зараза!» Оказывается, забыл ее закрыть. Пока он до нее дотянулся, изрядно пролилось, и теперь в машине воняет виски.

– Открой окошко ненадолго, пускай выветрится, – говорю я.

– С моим всегдашним везеньем надо бы сжечь тачку, как одежки, на которые хорек поссал.

– Может, пойдем уже?

– Ладно, давай.

Воздух ледяной, а снег, который изнутри казался искусственным, крашеным, вполне реален. Оказавшись снаружи, Вилли немного остывает.

Я спрашиваю:

– Как это закончилось?

Вместо ответа он поднимает воротник, и его профиль наполовину исчезает за ним.

– Ты что, просто порвал с ней?

– Нет-нет, я уехал в Нью-Йорк.

Когда мы доходим до груды бетонных труб, он снова оживляется.

– Давай туда, – говорит он.

Я не понимаю, что он имеет в виду, но он направляет меня локтем к огромной вентиляционной трубе, жерло которой разверзается над сугробом.

– Крикни туда что-нибудь, – говорит он.

Я кричу. Когда эхо стихает, он принимает довольный вид.

– Видал?

– Что?

– Да эхо же, черт!

Все это до меня как-то не доходит, и он, теряя терпение, толкает меня кулаком в щеку.

– Мы туда залезали с Рути, разве я тебе не рассказывал?

– Ну да, конечно.

– Когда сидишь внутри, у тебя голос десятиметровой высоты, грохочет как из рупора. Погоди-ка!

Оставив меня возле отверстия, он на четвереньках лезет внутрь, там тесновато, но ему все же удается заползти довольно далеко. Он садится в глубине, согнувшись в три погибели и пристроив подбородок между колен. Ему весело.

Он истошно вопит: «Я горный коро-о-о-ль!» Сверху сыплется цементная крошка, его окутывает облако пыли. Он разражается кашлем и проклятиями. Они вылетают из трубы, десятикратно умноженные резонансом.

– Эй, ты как?

Опять ругань, облако пыли. Вилли все еще в трубе.

– В чем дело?

– Застрял, – пыхтит Вилли.

Я вижу, как он извивается внутри.

Когда он наконец выдирается оттуда, посерев от пыли, у него на куртке, там, где она терлась о стенки трубы, виден зеленоватый след.

– Раньше вылезать легче было, – говорит он. И напоследок гавкает в трубу, но уже без энтузиазма.

Мы шагаем какое-то время, и после поворота появляются огни «Космоса», словно он поджидал нас за пеленой тумана.

– Как тебе, кстати, дом? – спрашивает Вилли. – Забыл спросить: тебе понравилось?

Ради этого я и приехал сюда: познакомиться с его семьей, посмотреть Чикопи. Мне не удается подыскать подходящие слова. Единственное, что мне отчетливо запомнилось, это собака: у нее воняло из пасти, и она преспокойно цапнула меня за ногу, словно прекрасно сознавая, что все считают ее слишком старой, а потому и не опасаются, что она укусит. Мне не удается вспомнить, как выглядят его родители, его братишка. После трех лет разлуки они встретили Вилли с невероятным равнодушием. Наверняка слишком хорошо его знали.

– Понравилось. У тебя симпатичные родители.

Слабовато, ну да ладно, не имеет значения. Похоже, Вилли это не очень-то и интересует.

– Да ну? – откликается он.

С другой стороны дороги дверь «Космоса» кажется дырой в тумане, окруженной неоновым свечением. Вокруг словно звуковой ров – музыка из музыкального автомата и барные разговоры, которые расплываются в тумане, как и свет.

Внутри полно народу. Какие-то захмелевшие типы толпятся у музыкального ящика и гнусят «Коктейль на двоих», но у них не очень-то получается, хотя никто, похоже, не обращает на это ни малейшего внимания.

Бармен оборачивается к нам.

– Вилли! – восклицает он на полном серьезе.

– Эй, Бири! Как дела?

– Эй, Вилли! – ревет, выныривая из темного угла, гигант в клетчатой куртке и в охотничьей кепке на затылке. Лупит Вилли по спине: – Чертов Вилли! Мерзавец этакий! – Он под два метра и плотнее Вилли, наверное, раза в два.

– Эй, Барни! Вот парень, о котором я тебе говорил по телефону. Это он. Знаешь, я ведь тебе позвонил, как только приехал.

– Здорово, приятель! – говорит Барни, расплющив мне руку в своей и даже не взглянув на меня. Другой ручищей он хватает Вилли за затылок.

– Черт побери меня совсем! – говорит он, радостно сияя. Потом вопит: – Эй, дорогая!

Из того же угла, что и Барни, приближается какая-то женщина, пробираясь между столами и барной стойкой мелкими шажками на высоких каблуках. Внимательно смотрит на Вилли, словно не зная, что еще сделать. Это красивая женщина, правда, немного пышноватая.

– Это Кэрол, – говорит мне Барни.

Кэрол показывает на него большим пальцем.