Октябрь - самый напряженный месяц в ходе дискуссии. Партийная ячейка вновь организованного Института Красной профессуры философии и естествознания (ИКПФиЕ) явилась в это время главным орудием осуществления задуманного плана. 14 октября на бюро ячейки был поставлен доклад М. Митина «О положении на философском фронте». Собрание, длившееся несколько вечеров, привлекло внимание, поскольку получило широкую огласку, его рекламировали во всех партийных организациях Москвы. И естественно, что атмосфера там царила соответствующая. Неудивительно поэтому, что была принята довольно грозная резолюция, помещенная в «Большевике», N 19-20, и в журнале «Революция и культура», N 19-20. Понимая, что новая подготовка дискуссии свидетельствует об определенных намерениях ее устроителей, никто из представителей формально все еще функционирующего философского руководства (Деборин и др.) на ней не присутствовал.
В примечаниях журнала «Большевик» сказано, что редакция признает правильными основные положения резолюции [3-39]. А «положения» эти довольно резкие. Отмечается, что философское руководство
«не пожелало прислушаться к многочисленным голосам партийцев-философов, выступивших с самокритикой на философском фронте. Напротив, философское руководство, монопольно используя страницы журнала "Под знаменем марксизма", всей силой своего авторитета обрушивается на всякого товарища, осмеливающегося на страницах партийной печати поднять голос в защиту самокритики в области философии» [3-40].
Деятельность деборинской группы была расценена как формалистический уклон.
18 октября «Правда» публикует статью П. Юдина «Некоторые итоги философской дискуссии». Устами П. Юдина «Правда» заявила:
«Деборин показал, что философское руководство не понимает ни существа, ни необходимости поворота» [3-41].
Весь тон свидетельствовал: дискуссия подходит к концу, победа «молодых товарищей» стала очевидным фактом. П. Юдин имел полное право заявить:
«Под напором большевистской самокритики философское руководство начало сдавать свои позиции» [3-42].
Дата публикации статьи П. Юдина выбрана не случайно. Накануне, 17 октября, открылось расширенное заседание Президиума Коммунистической Академии, превратившееся в общемосковское собрание. Это самое драматичное событие за все время дискуссии. Собрание длилось 4 дня - с 17 по 20 октября - и явилось последним актом разыгравшейся драмы.
Оно началось с доклада заместителя директора Комакадемии В.П. Милютина о положении на философском фронте и содоклада А. Деборина. В этом уже обнаружилось нечто необычное: доклад о положении на философском фронте сделал не философ А. Деборин, а экономист В. Милютин. Этим с самого начала сигнализировалось, что к Деборину нет доверия.
Милютин свой доклад построил на материалах, опубликованных к тому времени в партийной печати. Он против деборинцев повторил обвинения, которые имелись в разного рода статьях и рецензиях. Центральное обвинение - недооценка роли Ленина как философа и, наоборот, слишком высокая оценка роли Плеханова. Подчеркивается, что Ленин подверг критике Плеханова, однако Деборин эту критику смазывает, сводя различие между Лениным и Плехановым только к различию двух эпох, двух исторических фаз в развитии революционного движения. Милютин этим возмущен, задавая риторический вопрос: что это за две различные исторические фазы? Какие исторические фазы? Ленин и Плеханов жили в основном в одну историческую полосу. В этом месте произошел следующий диалог между Дебориным и Милютиным:
«Деборин. Ленин сам об этом пишет.
Милютин. Что он пишет? Что они к двум различным историческим фазам принадлежали? Вы этого нигде не найдете.
Деборин. Нет?!
Милютин. Вы этого нигде не найдете, если не будете так цитировать, как вы цитировали здесь. Здесь несомненно есть...
Деборин. Переверните страницу.
Милютин. ...смазывание роли Ленина в отношении его к Плеханову.
Деборин. Смазывание, смазывание, смазывание! Это вы смазали все!» [3-43]
Таков тон, заданный докладчиком. Это, однако, не смутило содокладчика - Деборина. Он пришел на собрание во всеоружии, оперировал фактами, доказывающими всю несправедливость нападок, обрушившихся на него, всю легковесность теоретического багажа его оппонентов.
«Мы, как говорили здесь, не папы, но ведь и наши товарищи-критики не папы, так что непогрешимостью никто не отличается. Почему же достаточно выступить кому-нибудь с каким-нибудь заявлением, которое ничем не аргументировано по существу, чтобы это сразу было признано правильным? А ведь до сих пор никто не дал определения формализма. Вот т. Милютин сегодня говорил: формализм, формализм, формализм... Но, простите меня, т. Милютин, ваше понимание формализма есть отрицание всякой теоретической мысли, всякого теоретического анализа» [3-44].
И далее он продолжает:
