Огоньки айлайфов синхронно потухли. Девушка с мультяшной головой презрительно бросила:
– Обычный гарбадж. Его всё равно забанят.
Она повернулась на роликовых босоножках, но я успел ухватить за рукав. Лысая испугано отдёрнкла руку:
– Ты нарушаешь личные границы!
– Извини! Не подскажешь, как до Джульярдской школы добраться?
– Ты что, прикалываешься? Она у тебя за спиной!
Я обернулся. Через улицу раскинулась Театральная площадь и здание Большого, которое ни с чем не спутаешь. Я только хотел возмутиться, что незнакомка перепутала, как обратил внимание на то, что нельзя было не заметить, но я умудрился. В тротуар врос… корабль! Линкор или крейсер. Если это и училище, то какое-то странное. Ещё на круизный лайнер похоже, на каких самые известные люди по океанам путешествуют. Нос острый на подпорках, будто в улицу, как в волну врезается. Одна стена, как борт сверкала иллюминаторами окон. Другая была сплошь стеклянной.
Справа что-то мелькнуло. В воздухе появилась гигантская рекламная голограмма гонок Аэро Рейсинга. Сначала раскрашенные летающие болиды, потом гонщики в ярких комбинезонах. Я невольно улыбнулся, узнал одного… одну. Латона! Выставил палец в сторону кнопки «подписаться»: посмотрю потом.
Подошёл к странному зданию. Тут меня ждал облом. Много дверей. Люди входят и выходят, а я в какую не сунусь – закрыто. Ну ладно! Безвыходных положений не бывает. Безвходных тоже. Я со двора подошёл. Там дверь железная. Скрипучая, но открылась. Коридоры тёмные, длинные, и никого. Вроде бы нигде ни одной лампочки, сумрачно, но всё видно. На полу красная потёртая ковровая дорожка поверх жёлтого линолеума. Стены покрашены в серый цвет. Не все, только в рост человека. Дальше – белёные. А вот потолка не разглядеть. Вдруг слышу, стук. Такой звонкий. Завернул за угол. Свет из полуоткрытой двери в конце коридора. На двери бумажка висит: «Приёмная комиссия». Зашёл. В пустой комнате без окон сидит женщина в очках. Какая-то неопределённая.
– В смысле?
– Ну, навроде тёти Клавы нашей. Если бы не дуля на голове и сиськи, вообще непонятно, женщина ли. Ещё бородавка волосатая на носу. Печатает на машинке, а листочков в ней и нет! Подняла голову: «Давайте документы!» А у меня как раз конверт с собой. Я по почте хотел отправить, Аглая просила, а тут в Москве оказался. Женщина конверт в ящик стола кинула и опять печатать.
– Конверт? По почте?
– Ну да. Это в Клибриге всё через Систему грузится. А в Москве кидаешь бумажный конверт в щель на стене дома, и он моментально оказывается у адресата.
– Что значит – бумажный? У тебя в городе бумагой пользуются?
– Ты не понял. Документы я согнал на карту. А она в Москве в конверт превратилась.
– И ты не удивился, что вещи сами превращаются?
– Чему удивился? Я просто знал, что так и нужно. Паста вон в принтерах тоже в любую вещь превращается. А хочешь – в еду. Многие даже вкус чувствуют.
– А ты?
– Я из принтера вообще питаться не могу – несёт потому отец и надрывается, чтобы натуральную еду мне покупать за крафты. А я помогаю.
– Да я не про то, – перебил дед Серёжа, – что ты дальше сделал?
– Ничего не сделал. На самолёт – и восвояси. От училища тоже в аэропорт вход был.
Мой собутыльник поперхнулся последним глотком, закашлялся, потом прохрипел:
– Хватит! Не коси! – ещё раз прокашлялся и продолжил. – Это у шизофреников бывают галлюцинации. Леший говорил. А ты полудурок! Нет Москвы! Вам её по вашим смартфонам и телевизорам показывают! А в живую не видел никто!
– Я видел. И Аглаю в училище приняли. Она теперь даже в сериалах снимается.
– Эта Аглая вживую уехала?
– Ну да. Родители говорят, приехала женщина, сказала собираться и отвезла в аэропорт. В Бетельгейзе. Я жду, что приедет, расскажет. Только ещё не приезжала ни разу.
Дед Серёжа уронил лицо на руки. Посидел так, потом поднял голову. По щеке текла слеза, но глаза были злые:
– Вот! – старик скрутил кукиш и больно сунул мне им прямо в нос. – Ничего ты не видел! Умерла столица! И Аглая твоя больше не приедет.
Пьяный дед вскочил, схватил ополовиненную бутыль за горлышко:
– За Москву! Не чокаясь!
Он пил захлёбываясь, больше проливая, давясь. Как будто пытался залить самогоном душу, утопить в ней что-то важное. Потом рухнул. Бутыль разбилась. Жалко. Она у нас одна была. Дед бормотал:
– А что ты хотел? А я хотел. Хотел всего! И я имел право! Конкурсы эти региональные… нечего жрать, кроме бутербродов…
Тут я вспомнил одну вещь:
– Тот посёлок, что во сне – Не Лиго.
– Какой посёлок?
– Я тебе рассказывал свой сон. Ты сказал, что знаешь это место. Ты ошибся. Это другой посёлок. В Лиго я был.
Только меня уже никто не слышал. Я перетащил деда на сундук, снял лапти. Портки снимать не стал. Обойдётся.
– Кто такая Аглая?
Я вздрогнул. Знал, что кикиморы могут двигаться очень тихо. Знал, что Люська иногда подслушивает, о чём мы с дедом Серёжей разговариваем. Она сама сказала. Ей интересно. Чтобы было, о чём поговорить. Дед Серёжа, он ведь умный. Мы потом обсуждали, к чему он что говорил. Но всё равно, я готов не был. Я повернулся к своей девушке и ответил:
– По-моему, моя девушка. Точно не помню.