Люська взяла веник, стала сметать осколки. Не домела. Села на табурет, опустила голову. Потом тихо, но твёрдо произнесла:
– Уходи!
– Что ты раскомандовалась? Это деда Серёжи дом.
– Из Москвы уходи. Совсем уходи!
– Что вы меня все гоните? Не хочу я никуда уходить. Я здесь живу.
Потом до меня дошло:
– Ты что, обиделась? Я эту Аглаю и не помню толком! Я тебя люблю! Как пшеницу обмолотим, поженимся. Я место для избы выбрал. Мы с дедом Серёжей самые лучшие брёвна отложили. Крепкая изба будет, тёплая.
Люська зарыдала. Горько, с подвываниями. Я сел на пол рядом, обнял её за колени и тоже заплакал.
– Ладно, – сжалилась Люська, – оставайся. Пошла она на хер!
– Кто?
Сзади раздался ещё один голос:
– Нет! Никуда я не пойду! Вернее, пойду, но не на хер. И он уйдёт! Я так и знала, что ты слабину дашь, вот и слушала.
Из сеней вошла Вероника, Люськина подруга. Вот те на! Что за день такой, что кикиморы одна за другой из-за спины вылезают?
Воздух тяжело и душно давил на голову. Я попытался прилечь, но понял, что и так лежу. Звук тяжёлых шагов. По потолку громко топает муха. Тик-так! Так-так! Почему часы так громко тикают? Они же солнечные! Зачем?! Жил же как-то до сих пор.
Кто-то дёрнул, потянул меня с лавки. Голова сначала послушно пошла вверх, но, повинуясь резко увеличившейся силе тяжести попыталась вернуться на подушку. Не долетела, повисла, аж позвонки хрустнули.
Сильные руки схватили за плечи и придали телу вертикальное положение. Острые когти прорвали лён рубахи и впились в кожу. От боли в голове мелькнула искра осознанности и удалось разлепить веки:
– О! Ерофей!
– Просыпайся, пьянь! Леший кличет.
Сосед тряхнул меня. Зря! От сотрясения голова закружилась и начала раздавать телу сумбурные приказы. Желудок отозвался спазмом и вывалил уже бывшее в переработке молоко в виде грязно-белых хлопьев прямо на расшитую валяную безрукавку Ерофея.
– Пардонте! – вежливо извинился я.
– Могила тебе – сочувственно пробасил Кузьма. А куда без него? Где Ерофей – там Кузьма.
Младший брат приматывал Люську к скамье. Моя девушка слабо трепыхалась и мычала сквозь перемотавшее рот полотенце. Сарафан разодран, волосы растрёпаны, вся левая половина лица опухла и уже наливается синим цветом.
Я дёрнулся к любимой, но тут же рухнул от врезавшегося в грудину кулачищи. Как же было бы хорошо потерять сознание! Такого счастья не случилось. Я только потерял способность дышать. Тяжело сел, опершись спиной о стену и пытаясь ртом ловить воздух. На пятнадцатый раз грудь наконец распрямилась, и живительный газ наполнил лёгкие.
Я понял, что бесполезно. Повадился телятя волка задрать! Пыром не получится. Ладно. Поиграем в вашу игру. Я заслонился от Ерофея, замахнувшегося для следующего удара:
– Хватит! Сам пойду.
Тот с готовностью опустил руку:
– Добро! А то всё драться лезете. И нам грех на душу. Не гоже москвичам промеж собой собачиться.
Огляделся. В избе, кроме свежих пятен крови на полу, разломанного табурета и сваленной полки у входа, относительный порядок. Где кровь на потолке и разваленная печь? Люська бы так просто не сдалась. Это подтверждалось весьма плачевным видом братьев Потаповых. Морды у обоих расцарапаны, шевелюры редеют вырванными клоками. У Кузьмы тряпками замотаны обе руки и шея. Да это не тряпки, а наши занавески! Эх, не стоит им Люську развязывать: за занавески убьёт. На Ерофеевой голове занавеска намотана по кругу. На месте уха перевязка мокреет кровью. Я взглядом поискал ухо на полу. Не нашёл – проглотила.
Встал, натянул штаны, рубаху поверх повязал верёвкой, на манер Потаповых. Обычно такой фасон не ношу, но в экстремальной ситуации кусок верёвки может пригодиться. На Люську старался не смотреть – сорвусь. Полез в печь.
– Ей, ты чего? – насторожился Ерофей.
– Хлебца возьму. Не завтракал ещё.
– С такого будунища, и жрать хочешь? – позавидовал Кузьма.
И правда, почему так болит голова? Пил ведь не я, а дед Серёжа. Я на картошечку налегал. Да нет. Это от болотного газа. Я посмотрел на заляпанную рубаху Ерофея. А ведь Люська ночью молочком-то меня подлечила. Молодец девка. Вспомнился вчерашний вечер с момента, когда Вероника заявила, что мы бежим с ней вместе.
– Ты с моим мужиком никуда не пойдёшь, – зашипела Люська и присела, готовясь к броску.
Люська ринулась на подругу, как кобра. Схватила одной рукой за волосы, другой попыталась разодрать горло. Раньше бы получилось, но сейчас только придушила пальцами со стриженными ногтями. Вероника резко ударила коленом. Был бы мужик – умер на месте, а Люська только согнулась, разжав пальцы. Подруга не стала добивать. Спокойно так спрашивает:
– Хочешь здесь всё разнести? Дед проснётся – на вилы поднимет. Он и так нас не сильно обожает. Пошли за сарай, там и поговорим.
– Пойдём, – согласилась Люська, – я тебя в огороде и прикопаю. Помидоры расти лучше будут.
Девчонки ушли разбираться. Не впервой. Лезть – себе дороже. Лишь бы лица друг другу не расцарапали: расстраиваться будут.