Так хитроумно агитировал я себя, но все доводы разом выветрились из головы, едва в будничных редакционных дверях возникла под конец рабочего дня опушенная мехом, пахнущая елкой высокая и тонкая Эльвира с огромной коробкой в руках. Глаза ее искрились, как арбузная сердцевина с баштана Ивана Петровича. На ходу стягивая розовые перчатки, приветливо поздоровалась она своим слабым голосом с Юлией Александровной, и та испуганно испарилась. (Я числился в «информации» и работал на «информацию», но сидел на прежнем своем месте — начальство щадило мою ранимую душу.)
Никакой елкой она, конечно, не пахла. Во-первых, в наших южных краях наряжают под Новый год не елки, а сосны (именуя их тем не менее елками; эти, правда, тоже есть, но мало и большим спросом не пользуются, так как осыпаются куда быстрее), а во-вторых, ни елки; ни сосны она еще не купила, только собиралась, о чем и сообщила мне, движением фокусника подняв крышку с коробки. Чего только не было тут! Шары и зверюшки, серебристые шишечки и бусы, дождик и мишура… Прекрасный набор, не правда ли? Его только что выбросили, при ней, и никого народу. «В вашем магазине…» — и кивнула на черное декабрьское окно, хотя никакого «нашего» магазина поблизости не было.
— Я разденусь, у вас жарко! — И простроченное, в необыкновенных пуговицах невесомое пальто полетело вместе с пушистой шапкой на стул. С увлечением продолжала она рассматривать игрушки. На ней был груботканый сарафан и малиновая водолазка, нежно обтягивающая тонкую шею.
— Симпатяга, а? — Она подняла двумя пальцами стеклянного кота в сапогах. Полюбовавшись, аккуратно положила на место и вдруг открыто и серьезно посмотрела на меня сбоку.
Что означал этот новогодний карнавал? То ли она забежала ко мне, поскольку оказалась рядом, то ли заглянула в магазин по дороге ко мне… Во всяком случае, она держала себя так, словно эти елочные приготовления касались нас обоих.
В маленьких руках с оттопыренными мизинцами сверкнула ниточка мишуры. Не успел я и глазом моргнуть, как она, точно нимб, воссияла на моей лысине. Эльвира, смеясь, любовалась мною. Я мотнул головой, но мишура не слетела, зацепившись, видимо, за остатки волос. Я скинул ее рукой.
— Перестань, — процедил я, но это не произвело на нее впечатления. Чуть набок склонила она голову.
— Мы сердимся?
Решительно отказывалась она понимать мою угрюмость. Докой, занудой, придирой, ренегатом и, конечно же, оболтусом, полным атавизма, был я в ее глазах. Именно атавизма — это точное словечко, хотя она и не употребила его. Но она ясно дала понять, что современный человек не ведет себя подобным образом.
— Ты прелесть, — сказала она и чмокнула меня еще прохладными с улицы, но мягкими и осторожными, несмотря на порывистость ее движения, губами.
Я сидел не шевелясь. Тогда она вытянула палец и, быстро двигая им туда-сюда, поиграла кончиком моего носа. Дурачок! Ну конечно же, дурачок, хотя и прочитал уйму мудрых книг. Сейчас люди не живут так. Все гораздо проще и гораздо радостней, я просто мрачный и мнительный тип. Да-да, мрачный и мнительный, и еще сумасшедший. «Су-мас-шед-ший», — повторила она по слогам и, совсем расшалившись, как на кнопку, надавила пальцем на мой безответный нос. Мы хандрим? С чего вдруг? Она важно нахмурилась, показывая, как в зеркале, какое непроницаемое, какое смешное у меня лицо. Но уже через секунду морщинки разгладились, и она ласково улыбнулась.
— Глупенький! Разве такая нужна тебе жена! Я ведь ужасно легкомысленная. Стрекоза… Лето красное пропела, оглянуться не успела… Ну что бы ты стал делать со мной? Ты ведь не Свечкин, ты не стал бы терпеть. — Ее тонкие брови съехались, образовав складку на переносице. С пародийной важностью подняла она голову. — Тебе нужна жена добродетельная, заботливая, преданная, умная… Чтобы она всегда ждала тебя и все тебе прощала. А я ведь не могу прощать, — быстро сказала она, назидательно подняв палец. — Я коварная! — Последние слова она прямо-таки выдохнула мне в лицо, и от этого близкого запаха — ее запаха, от близких раскрывшихся губ — ее губ, от близких глаз с расширившимися зрачками у меня окончательно помутнел рассудок. — Сюда никто не войдет? — прошептала она.
Видите? И она попалась на ту же удочку, коли считает меня человеком, которого природа наделила бог весть чем, и потому рядом с моим величеством должна быть женщина, готовая на самопожертвование. Она не способна на такое. Как, в свою очередь, я не способен… На что? А на то, чтобы играть роль великомученика, которая, увы, уготована ее супругу. Поэтому к чему все эти сложности? Все эти смешные формальности, на которые кто теперь обращает внимание? Глупыш… И снова моего лица коснулись ее теперь уже горячие губы, а я с усилием выговорил, не открывая глаз:
— Перестань.
Я сказал всего лишь «перестань», ничего кроме, я даже не назвал ее дрянью, как она сама назвала себя когда-то, хотя в голове у меня размеренно и гулко стучало: «Дрянь… Дрянь… Дрянь…» — только «перестань», но она поняла. Медленно выпрямилась, и я почувствовал, как полыхнуло гневом и ненавистью ее бледное лицо.