Завязывается потасовка. Пару раз он мажет, несколько раз ему удаётся ударить прямо в цель…
Не успевает нагнуться — получает смазанный удар в бровь.
Не успевает отскочить — отлетает в стену.
Когда он, наконец, поднимается, осматривается, оба мальчика лежат без сознания. У того, над которым он стоит, опух глаз и кровоточит губа.
Возможно, он перестарался. Хотя вряд ли…
— Спасибо… Спасибо тебе, — девочка вдруг появляется рядом, нервно косится на детей без сознания и отводит растрёпанные, всклокоченные волосы на один бок, она уже успела натянуть штаны назад.
Он кривится, разворачивается и быстрым шагом выходит в коридор. Заворачивает в мужской туалет и только тут позволяет себе откинуться на дверь, сжав зубы, позволяет застонать.
Челюсть болит, живот тоже, а костяшки сбиты. До крови.
Он утирает слёзы, доходит до раковин и, вытащив из-под них хлипкую табуретку, плюхается на неё. Еле удерживает равновесие, когда та заваливается на четвёртую, подпиленную ножку.
Ему совершенно незачем было ввязываться. Вряд ли, конечно, эти парни будут жаловаться или трепаться, но теперь, скорее всего, эта мелкая станет недоступно-желанным центром почти для каждого.
Своим выпадом, дурацкой защитой, он сделал не лучше и не хуже. Так её бы все попользовали и потом бы забыли…
А так она теперь самая лакомая добыча. Желанна для всех. Но под защитой.
Якобы, ага…
Дверь легонько скрипит, отворяясь, он вздыхает и медленно оборачивается.
— Я… Я подумала, что тебе помощь… нужна будет… — у неё в руках какая-то тряпочка, — то ли старая футболка, то ли майка, — она неуверенно сжимает её в пальцах.
Локи не отвечает. Смотрит, как она медленно подходит, откручивает кран с холодной водой, а затем начинает аккуратно промывать его руки, он терпит… не долго.
— Аккуратнее! — шипение выходит по-змеиному противным, девочка сжимается, замирает, затем снова продолжает работать.
Когда его костяшки, пальцы и ногти чистые и ссадины на челюсти промыты тоже, он резко поднимается. Ногой пихает табурет под раковину, будто нарочно пугая её, и быстро идёт к двери.
Уже на самом выходе замирает. Не оборачивается.
— Ты мне ничего не должна. Я тебе тоже. Не таскайся за мной.
Дверь не хлопает, но противно скрипит за его спиной. Будто серной кислотой разъедает.
И в их первую встречу он — дерзость, понты и гордое презрение в глазах. Она же — напуганность, но стойкость, всё ещё детское изумление.
Вторая их встреча происходит в лазарете…
Буквально на следующую ночь или через, ему не спится. Он идёт прогуляться.
В одном из коридоров натыкается уже на других четверых мальчишек, которые толкутся вокруг чьего-то тела. Почти голого тела.
В этот раз они поступают умнее, видимо, ударив её чем-то, заставив, для удобства потерять сознание. Будто командно соревнуются друг с другом, ей-богу… Кто первый доберётся до «финиша».
И он материт эту девку про себя, как только может, пока получает и одновременно даёт по морде. Каким-то неведомым образом ему удаётся остаться на ногах, когда все трое лежат без сознания. Пару раз ему приходится заново всех пересчитать, а потом он замечает рядом открытое окно и лишь фыркает.
Завтра будет много шумихи…
Утерев кровь, идущую носом, и подтянув к груди висящую плетью, похоже, растянутую руку, он падает на колени рядом с девочкой и пытается нащупать пульс.
И либо это он такой неумелый, либо пульса нет. Взяв тонкую девчачью руку и начиная тащить её в сторону лазарета, он до последнего верит в то, что это его вина… что это ему никогда не суждено стать врачом…
А затем она несколько дней лежит без сознания. Он зачем-то караулит её постель, наперевес с забинтованной кистью и стянутыми рёбрами.
И в следующий раз когда они встречаются, — когда она открывает глаза и уже не пугается мрачного места, в котором находится, — он — доброта, печать и тоскливое дружелюбие.
Она — заторможенность, проблемы с речевым аппаратом и неузнаваемость…
+++
И не то, чтобы он винит себя в том, что случилось в итоге. Теперь это уже всё прошлое/прошедшее/полузабытое.
Однако, смотря на то, как мило она улыбается, как напряженно оглядывается, прислушивается к окружающим, он понимает, что…
Он уже не тот. Раз за разом он становился жёстче, потом оттаивал. Мрачнел, снова улыбался. Его чёрно-белая — но больше чёрная жизнь кидала его из стороны в сторону, лепила из него что-то, бросала, потом начинала заново.
И сейчас он такой, какой есть. Добрый с теми, кто добр с ним, и жесток с теми, кто настроен так же.
Он неприручённая змея, и если руки временного дрессировщика не ласковы, то он кусает.
А она, Ванда, она не изменилась. Может получила некоторое количество знаний, выучила много всего, но внутренне не изменилась…
Она всё та же девочка, что пугливо пряталась за его спиной, когда ребята пришли с претензиями, какого чёрта он её защищает, а спустя месяц уже сама выворачивала руки и ломала носы на очередной «Игре». Дралась она почему-то всегда без эмоций.
Будто и не она это была вовсе.
— Так что?.. Когда будут известны результаты? — они выходят из толпы, и Локи ведёт подругу к столику, за которым уже сидит Пьетро.
