Наконец в наушниках достаточно ясно прозвучал конец фразы, сказанной Хрущевым: «…И я вам так скажу, по-мужицки скажу, что товарищ Сталин такое решение примет, какое ему секретари ЦК в уши надуют».
Хрущев уже подвыпил, и обида вновь ударила ему в голову, посему говорил он довольно резко. Кузнецов же пытался сгладить остроту разговора — он примирительно не согласился.
— Ну, ты, Никита Сергеевич, не прав! Что же мы, секретари ЦК, должны недостатки скрывать? Тут, как говорится, Хрущев мне друг, а истина дороже.
Вознесенский хихикнул, а Никита возмутился.
— Истина??!
Вознесенский, уже посерьезнев, решил перевести разговор в конструктивное русло:
— Не надо спорить по мелочам: ну не сегодня, так завтра, такое с каждым из нас может случиться. Это дело нужно рассмотреть теоретически, а теория говорит, что Хозяин стар, и эта старость видна в его капризах, из-за которых любой из нас может попасть в твое, Никита Сергеевич, положение — любой может слететь с должности за какую-нибудь чепуху.
Мысль Вознесенского поддержал Кузнецов.
— Тут, Никита Сергеевич, действительно дело не в том, что тебя сняли с постов на Украине, — Кузнецов сделал паузу и многозначительно, усилив голос, закончил предложение, — что, собственно, легко поправимо. Тут дело в том, кто мы? Руководители великого государства или бесправные слуги при Хозяине?.. Нам нужно новое мышление. На Западе в цивилизованных странах руководители нашего масштаба имеют все, а мы?! Нам нужна такая власть, которая приближала бы нас к цивилизованным странам. Хватит потрясений! Нужно, наконец, зажить спокойной обеспеченной жизнью, нужно открыто пользоваться благами, которые мы как руководители государства должны иметь. Да что об этом говорить, — Кузнецов презрительно и безнадежно взмахнул рукой, — у нас, в СССР, слуга должен иметь только то, что кремлевский хозяин разрешит. Вот мне Попков говорил, что у него, секретаря обкома и горкома, хозяина Ленинграда и Ленинградской области, — Кузнецов усилил голос, чтобы показать, насколько велика эта должность, но, побоявшись, что глупый Хрущев его не поймет, уточнил, — по своим масштабам, главы, можно сказать, какого-нибудь европейского государства, так вот, у Попкова всего каких-то жалких пятнадцать костюмов!
— Так Попков и те, что есть, боится надевать, чтобы Сталину донос не написали, — поддержал тему Вознесенский.
— Что-то я не пойму, к чему вы ведете? Товарища Сталина, что ли, свергнуть? — поинтересовался Хрущев.
— Знаешь, мы тут одни и я тебе скажу откровенно: мы бы его свергли, но нас, к сожалению, народ не поймет, — заявил Кузнецов.
Хрущев усмехнулся, подумав в который раз, что умные люди алчными не бывают, — вот и Кузнецов такой же идиот, как и те алчные людишки, которых ему доводилось встречать.
— Ну, положим, народ вы знаете плохо — народ понимает то, что ему в газетах всякая там интеллигенция объясняет, — цинично не согласился Никита. — А эту сраную интеллигенцию купить или запугать ничего не стоит: и цена ей копейка, и труслива, как зайцы. Да и глупа она — ее и обдурить легко. Но если не свергать Сталина, то что же вы хотите? — Хрущев действительно искренне недоумевал.
Вознесенский снисходительно усмехнулся.
— А тебе не кажется, Никита Сергеевич, что это несправедливо — во всех республиках есть своя компартия, а у русских — нет. Вот мы и хотим создать Российскую коммунистическую партию.
— И что это даст? — Хрущев удивился еще больше.
Вознесенский с плохо скрываемым превосходством объяснил.
— А то, что мы, каждый в своей республике, будем самостоятельны, мы в республиках будем хозяевами, а не Сталин, а Сталин останется почетным председателем всех партий. А хочет народ считать его вождем — пусть считает. Нам это в своих республиках мешать не будет — мы будем делать не то, что Сталин скажет, а то, что сами захотим.
Хрущев задумчиво переводил взгляд с Вознесенского на Кузнецова и размышлял. Он понял, что опрометчиво посчитал этих предателей глупцами, на самом деле эти негодяи задумали исключительно умную подлость, рассчитанную на искреннюю глупость масс, связанную с их национальностью.
— Так-так-так… — подытожил он. — А что будет, хлопчики, если я об этих ваших планах все расскажу товарищу Сталину и Политбюро?
Кузнецов совершенно спокойно и даже презрительно ответил.
— Будет очная ставка меня и тебя при всех членах Политбюро. На этой ставке я докажу, что ты клевещешь на меня за мой доклад по Украине, из-за которого тебя сняли с должности. А Николай Алексеевич это подтвердит, — кивнул Кузнецов в сторону Вознесенского. — Ну, а после этого с мест поступит столько сообщений о неблаговидных делах товарища Хрущева, что товарищу Хрущеву не только в Политбюро, но и в членах ЦК больше не быть! — тут Кузнецов зло подытожил. — Будет рад, если в партии оставят!
— Ну а если смолчу о вашем заговоре? — сказал Хрущев.
Вознесенский размеренно ответил:
